Ватутин

Все эти дни Николай Федорович испытывал колоссальное моральное и физическое напряжение. От усталости и бессонных ночей почернело лицо. Если ему удавалось поспать несколько часов, то это можно было считать огромным счастьем. Всё остальное время суток — нескончаемый калейдоскоп неотложных дел. А решения, которые Ватутину приходилось принимать, напрямую были связаны с исходом боёв и сражений на том или ином участке фронта и одновременно с судьбами тысяч людей. Некоторые решения приходилось согласовывать непосредственно со Ставкой ВГК, и в первую очередь со Сталиным, с которым Николай Федорович находился в постоянном контакте.

Верховный внимательно следил за ходом битвы, получая информацию из первых рук. Он ежедневно, иногда по несколько раз, вел переговоры с Ватутиным, представителем Ставки Василевским, членом Военного совета фронта Хрущевым, командармами, командирами корпусов. Прорыв немцами обороны Воронежского фронта на глубину 30—35 километров вызвал у Сталина недовольство.

Н. С. Хрущев вспоминал: «Положение складывалось тяжелое, Москва проявляла нервозность. Помню, мы с Ватутиным разговаривали со Сталиным. Потом взял трубку Молотов. Молотов всегда в таких случаях вел разговор грубее, чем Сталин, допускал оскорбительные выражения, позволял себе словесную бесконтрольность. Но чего-либо конкретного, кроме ругани, мы от него не услышали. Он ничем не мог нам помочь, потому что в военных вопросах был нулем, а использовался в таких случаях как бич, как дубинка Сталина. В оскорбительном тоне он говорил с командующим, а потом и со мной».

— Вы не умеете воевать! Бездари! Мы дали вам такие силы, средства, а вы... — летели, словно пули, обвинения Молотова в адрес Ватутина. Но больше всего в этом словесном потоке было матерщины.

Выслушивать жесткие монологи, конечно, было неприятно и больно. Тем более от непрофессионала Молотова, человека сугубо штатского, слабо представлявшего из московского кабинета боевую обстановку на Курском выступе. И заслужил ли эти оскорбления Николай Федорович? На тот момент у вверенного ему фронта дела действительно обстояли хуже, чем у соседей — войск Центрального фронта. На Орловском направлении немцы смогли продвинуться вперед на отдельных участках лишь на 10—12 километров. Но там и расклад сил был другой. Вся же тяжесть наступления вермахта легла на фронт Ватутина.

Впоследствии Г. К. Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях» на это справедливо указал: «Что касается результатов оборонительного сражения на фронтах, то не надо забывать, что по 6[-й] и 7[-й] гвардейским армиям Воронежского фронта противник в первый день (5 июля 1943 г[ода]) нанёс свой удар почти пятью корпусами (II танковый корпус СС, III танковый корпус, XXXXVIII танковый корпус, LII армейский корпус и часть корпуса «Раус»), тогда как по обороне Центрального фронта — тремя корпусами. Легко понять разницу в силе ударов немецких войск с орловского направления и из района Белгорода». Но как ни сильны были удары немцев, их наступление захлебывалось. Оценив обстановку, представитель Ставки Василевский и Ватутин приняли решение предпринять мощный контрудар. 11 июля Военный совет фронта доложил в Ставку, что в шестидневных боях на Обоянском направлении противник понес огромные потери и не имеет больше резервов. К нанесению ударов привлекались 1-я танковая, 6-я гвардейская армии, часть сил 40, 69 и 7-й гвардейской армий, а также переданные из резерва Ставки ВГК в распоряжение фронта 5-я гвардейская танковая армия генерал-лейтенанта танковых войск П. А. Ротмистрова и 5-я гвардейская армия генерал-лейтенанта А. С. Жадова.