Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Здесь мы видим вписывание эволюции сюжета в методологический каркас романтизма (бегство – кризис – возвращение к жизни), совершающего полный оборот в рамках одного текста253. Очевидны и параллели в методике устройства внутренней оптики рассказа, перехода нитей повествования от персонажа к рассказчику и наоборот. Важна не только констатация узаконенной субъективности, но и принципиальность пересечения сразу нескольких времен: основой для фантазий Федора служит манускрипт семнадцатого века (отстранение первое), переведенный (отстранение второе) с английского на русский каким-то переводчиком, который и является проводником на те самые виртуальные острова (отстранение третье). Интересно, что после написания своего «этнографического сочинения» Федор уничтожил часть, связанную с Крафтом, оставив лишь свободные и более уже ничем не детерминированные наррации переводчика (операцию эту можно обозначить как четвертое отстранение героя от реальности).

Весь роман пронизывает выходящая на поверхность в разных обличьях Конспирология. Совсем, между прочим, в духе газеты «Завтра» или «Маятника Фуко» У. Эко. Свойственная всем текстам Шарова социумная тайнопись (точно это перечень тайных организаций и человеческих заблуждений) связывает развитие мировой истории с проявлением духовного, в гегелевском понимании, начала. Коллективные тела, осененные каким-то извне привнесенным Духом. Сразу в двух романах это партия эсеров, в первом – «секта» еретически загруженных «актеров», в третьем – большевики и «федоровцы», в последнем – скопцы и хор «Большая Волга». Тела эти гораздо больше, нежели просто скопления многочисленных единомышленников. Для того чтобы попасть в эти «избранные», необходимы истовость и завороженность философией «общего дела», позволяющие преодолеть чисто физическую ограниченность физических же тел. Своеобразно понятая соборность, начисто лишающая человека его индивидуального существования, единоличной судьбы. Попав однажды в зону притяжения таких образований, человек больше уже никогда не принадлежит самому себе. Но затянутый в воронку стихий, далее движется в едином потоке со своими современниками.