Оранжевый абажур : Три повести о тридцать седьмом

В пользу гипотезы о том, что высокоученый юрист Вышинский, прежде чем стать Великим Инквизитором «государства Сталина» по должности, был в этом государстве фактически главным инквизитором уже давно, говорит многое. И не только его быстрое возвышение после дела «Метро-Виккерс». Уж очень ко времени, как раз к началу знаменитой «ежовщины» тридцатых годов, поспела его новая передовая правовая теория, являвшаяся по существу возрождением самых диких средневековых взглядов на методы следствия по делам о государственных преступлениях и судопроизводства по таким делам. Вряд ли эта теория возникла в отрыве от соответствующей практики. Вышинский не был возведен партийной пропагандой в ранг «друга и соратника» Сталина. Но он был, несомненно, его постоянным консультантом по вопросам, требующим особой ловкости по части изобретения казуистических догм, оправдывающих свирепую инквизиционную практику НКВД. Иезуитский склад мышления Вышинского, его умение играть на слабых сторонах человеческой психики — страхе, надежде, склонности к предательству, простоватой доверчивости, были, вероятно, главными качествами, сделавшими его главой советской дипломатии ее первых послевоенных лет. Фактически «первый среди вторых» в правительстве СССР последних лет жизни Сталина, бывший меньшевик, кажется единственный, удостоенный этой чести, состоял также в большевистском ЦК. Но самым бесспорным доказательством незаменимости Вышинского является то, что он пережил своего хозяина. Большевистский диктатор не позволял этого никому, кто исчерпал себя как ближайший советник или исполнитель его воли. Особенно когда дело шло о темных сторонах государственной и партийной политики. Примеров тому множество. И судьба «сталинского наркома» Ежова — не первый среди них и не последний.

Свое положение «оседлавшего тигра» Вышинский, конечно, понимал. Особенно верно такое сравнение по отношению к периоду, когда он занимал пост Генерального прокурора страны. Начав политическую скачку в головном отряде беспощадного «любителя острых блюд», он не мог ни остановить своего «коня», ни соскочить с него, не будучи немедленно уничтоженным. Но и оставаясь в седле, ученый подручный Сталина по законообразному оправданию его бесчисленных расправ над своими политическими противниками, в подавляющем большинстве созданными почти патологической подозрительностью правителя, вряд ли мог быть уверенным, что и сам он не вылетит из этого седла в любую минуту. А это означало скатывание в ту же яму, не только политического, но и физического небытия, которую он так усердно помогал рыть своему шефу для многих и многих тысяч ни в чем не повинных людей. Звание ученого инквизитора при особе беспощадно жестокого «Иосифа Первого», волею перманентной революции ставшего безраздельным властелином одной шестой земной тверди, вряд ли доставляла много радостей его обладателю. Вышинский этого периода, по воспоминаниям знавших его людей, был почти постоянно озабочен и хмур. Но это, по-видимому, вызывалось отнюдь не тем, что принято называть угрызениями совести. Совесть — это для людей, не способных подвести под свои действия, обычно ввиду их малости, философской базы оправдания этих действий их исторической целесообразностью. Давно известно, что убившему одного человека грозит всеобщее осуждение, отвержение общества, виселица или, в лучшем случае, тюрьма. Убийца же миллионов, поскольку он всегда действует во имя какой-то идеи, награждается благодарной признательностью своих единомышленников, прижизненной и посмертной славой, глухим признанием даже со стороны врагов. И особенно легко оправдаться перед самим собой убийце, так сказать, «кабинетному», каким был «теоретик» Вышинский. В этом ему помогало, вероятно, и то, что разделяя веру своих далеких предшественников — инквизиторов святой католической церкви — в костры, дыбы и виселицы, их веры в Бога и загробную жизнь главный прокурор атеистического государства, конечно, не разделял. И мог позволить себе роскошь быть в частной жизни человеком общительным, остроумным и даже веселым. Андрей Януариевич был интересным лектором и собеседником, а на дипломатических балах и раутах времен своей службы министром иностранных дел слыл даже среди французских дипломатов «душой общества». Но это в периоды, когда дамоклов меч возможного решения Вождя о его ненужности над Вышинским уже не висел.