Хроники сказок о трассе непуганых странников

Как был нищебродом, так нищебродам и остался. А зять то под крышей серьёзной был, он и вернул всё себе потом. Мало того, что вернул, а ещё и новый бизнес отстроил, круче прежнего. И мотель и магазинов несколько и сауну. Вот так. У кого написано на роду быть богатым и процветающим тот им и будет, а кто захотел чужую удачу украсть недолго её в руках удержит потому как удача ему по праву не положена. Он её не заслужил просто и как червём был так червём и подохнет. А тот, кто имеет право быть удачным тот им и будет несмотря не на что, и удача к нему всё равно вернётся. – закончил, улыбаясь Лосинский.

Аскольд смотрел на своих новых друзей как он полагал и думал о том, что жизнь для него преподносит новые повороты.

Эта мысль продолжала преследовать его, и она становилась для него совершенно новым смыслом жизни.

А трасса продолжала жить своей только одной ей понятной жизнью.

Эти три человека приходили и уходили, появлялись и снова исчезали, но всякий раз и всякое их новое появление приносило Аскольду новую пищу для его размышлений. Он пытался понять этот мир, этих людей и это безумное время, в которое он попал.

Постепенно он начал понимать, что каждый день проведённый в этом времени для него является бесценным. Он будто что-то открывал для себя, рисуя в своём и без того воспалённом мозгу какого-то израненного монстра, в лице всех тех людей, с которыми теперь его сводила жизнь. Монстра с бесчисленными головами, где каждая из голов имела свою индивидуальность, своё имя и своё предназначение.

Жизнь его сводила с разными людьми, но эти три человека стали для него некими сакральными фигурами этого мира, некими судьбоносными персонажами этого бесконечного как он думал сна.

Жизнь в этом мире была странной, но суть её природы потому и была интересна ему, что в этом безумстве он видел что-то живое, импульсивное и горячее как струя свежей крови.

В этой жизни он познал и боль, и страх и необузданный, даже животный секс с женщинами этого времени. Он познал кровь. Он познал страсть.

Что было особенно для него в самом начале это ненормативная лексика, которую он слышал здесь на каждом шагу и вокруг от всех людей и смысл которой он долго не понимал, пока не начал сам ругаться матом. Произошло это совершенно незаметно для него, будто самое плохое что являлось нормальным в этом мире всосалось через мембраны его мозга. Люди матерились здесь при каждом удобном случае. Для многих это был наверно второй язык, а для некоторых возможно даже и первый. Позже ему стало казаться что в этом времени, когда люди появлялись на свет первым словом, которое они произносили вслух было, Ёп твою мать…

Здесь всё было пропитано каким-то бытовым извращением и недаром его новый друг старик Сотня называл здесь каждого человека одним коротким словом, Ебанько. Сначала Аскольд не понимал значения этого слова, но потом он понял, что наверно старик Сотня прав.