Золотой исток

В ПЛЕНУ

Зачерпнув в чайник воды, Ваня не ушел от речки, загляделся на серебристую лунную дорожку. Дорожка блестела. Это сотни маленьких лун сверкали на черной воде. И вдруг сразу исчезло все… Он хотел закричать, но твердая тяжелая рука сдавила ему рот. Он хотел вырваться, убежать, но его оторвали от земли и понесли. Он увидел шагающие по траве сапоги, хотел что-то вспомнить, хотел, но уже не мог…

Была ночь, были звезды, была трава и узкая дорожка, убегающая от речки через старую гарь в лес. Но Ваня не слышал, как скрипит трава, не видел шагающих сапог, не чувствовал, что хлещет его по лицу липкая смолка и гладят хохлатки — мягкие, добрые цветы. Он ничего не видел, ничего не слышал — его не было, его победил страх.

Сначала Ваня почувствовал боль, просто боль, и не сразу понял, что это болят руки, перевязанные за спиной крепким шнурком… Он поднял лицо от колючей земли, слизнул с губ смолистые иголки. Небо закрывали широколапые ели, под хвойной крышей было темно, как в погребе.

Привыкнув к густой темноте, Ваня увидел перед собой двух мужиков. Они молчали, сидели неподвижно, как истуканы… Немного гудела голова и ныли отекшие руки, но страха уже не было. Ваня мог думать сейчас и о ребятах и об этих мужиках, которые зачем-то притащили его сюда, связали ему руки и бросили под елку.

— Что же теперь делать, Никифор? — Это спросил большой мужик. Ваня видел только его широкую спину.

Другой, маленький, ответил:

— Подумаем. Пока очухается парень… До свету еще далеко.

Мужики опять замолчали. Ване показалось, что один смотрит в его сторону. Он закрыл глаза… Пусть мужики думают, что он все еще без памяти. Так лучше, скорее можно узнать, зачем они его в лес притащили, что дальше делать думают…

— Спросить паренька следует… Кто им дорогу указал на Сорочий Ручей… — начал один.

— Не скажет, — перебил его другой.

— Мне-то! Я с детками говорить умею… Свои были. Были… А нонче я, как Иов многострадальный, живу. Ни детей, ни хозяйства.

— Ну, а скажет?

— Отпустим, коли домой вернется. И приятелев уговорит.

— А дома расскажет все?

— Не поверят. Испугался, скажут, парень. Со страху плетет околесину… Мертвый, конечно, лучше. Мертвый завсегда молчит.

— Ты это брось, старый. Ребячью кровь не отмоешь.

— Ступай домой, Яков. Лепешки пеки… В таком деле ты мне не помощник.

— Не пойду!

— Не порть дело, уходи…

Мужики заспорили. Большой твердил одно — «Не пойду!», а старый мерзко ругался и вспоминал святое писание. Ваня слушал их, а сам думал о доме… У самой калитки стоял колодец, по утрам деревянные бока его курились паром…

— Дурак ты, Яков, — ругался старик. — Грех я на себя беру, а ты ерепенишься, как козел…

А в Октябрьские праздники Ваня ходил с отцом в клуб… Комсомольцы-синеблузники стихи рассказывали, удивительные, Такие не забудешь…

Старик все про золото говорил, а Ваня слышал другое…