Отражение нарцисса (СИ)

— Вот как, — усмехнулся Грег. — Ну, а я-то тут, извольте узнать, при чем?

— Мистер МакКлери, — хитро сощурился Фортескью, — вы явно недооцениваете себя. Только ленивый и невежественный англичанин не знает о ваших трудах в области клонирования.

— Вы подобрали точное определение — ленивый и невежественный. Все эти ученые советы, вершители судеб прогресса именно такие и есть, — похоже, журналисту удалось нащупать болевую точку, так как отставного профессора понесло в пространные рассуждения. — Они вот сейчас носятся с этим клонированием, как с писаной торбой: одно исследование, другое, пятое, десятое, куча гипотез, и ни одна из них не верна. А разреши они нам тогда, в 1968-м, наш эксперимент, клонов делали бы уже в любой репродуктивной клинике на любой вкус и цвет. Но нет же — антигуманная процедура! Будто потому, что прошло тридцать с лишком лет, понятия гуманизма изменились.

— Вы действительно настолько приблизились к этой технологии? — Брендон чисто символически отпил глоток традиционного алкогольного напитка.

— Молодой человек, если я начну вам объяснять суть технологии, вы вряд ли что-нибудь поймете. Но поверьте мне на слово — мы остановились в шаге от того, чтобы создать клон человека.

— Очень интересно… И все же, в чем была причина отказа контролирующих инстанций?

— Трусость, элементарная трусость, мистер Фостерфилд. Мир еще помнил фашистский террор, ученые мужи посчитали, что клонирование станет соблазном вывести новую касту высших людей или напротив, создать резервации для низших созданий. Они философы, а никакие не ученые. Настоящая наука беспристрастна, она не служит ни добру, ни злу, а единственно прогрессу.

— Вы считаете, что подобного бы не произошло? — Брендон постучал карандашом о столешницу.

— Помилуйте, сэр, какие такие высшие и низшие расы? Клонирование мало чем принципиально отличается от процедуры ЭКО, с той лишь разницей, что при клонировании мы точно знаем, какую особь получим в результате — ее генотип известен и не несет в себе тайн и угрозы мутаций.

— И только лишь? — с небольшим разочарованием спросил журналист.

— Поменьше смотрите фантастических фильмов и не читайте всякую ерунду типа книжонок Олдоса Хаксли, — фыркнул шотландец.

— Так вы не мечтатель, мистер МакКлери?

— Был когда-то. В молодости мы все мечтатели, но жизнь вносит свои коррективы, мистер Фор-тес-кью, — Грег, некогда обладавший прекрасной памятью, с трудом мог выговорить фамилию собеседника.

— Поведайте немного о вашей биографии и научном пути.

— Одну минуту, я плесну себе еще эля, — прервался старик. — Без эля я не могу рассказывать свою биографию. Так вот, сэр, родился я в офицерской семье. Отец у нас был строгий и с детства воспитывал в сыновьях спартанский дух, да только когда началась война, вся жизнь перевернулась с ног на голову. Я был еще мальчиком, когда в последний раз видел его вместе с двумя моими братьями. Вы, молодежь, не застали бомбежек и воя сирен воздушной тревоги, а мне по ночам иногда до сих пор снится этот звук. Я боялся, ох, как я боялся умереть. Каждый день. И еще подростком поклялся себе, что найду способ преодолеть этот страх. Когда я поступил на факультет естествознания, то впервые услышал о клонировании, и эта идея захватила мой разум. Почувствовать себя кем-то значимым, а не пешкой в руках судьбы, — разве это не заманчиво?

— Да, идея заманчивая, — согласился Фортескью.

— Но это, конечно, юношеский максимализм и романтика, — махнул рукой МакКлери. — Со временем я избавился от глупых фантазий и увлекся исключительно научными изысканиями. Мне этого было вполне достаточно, чего не скажешь о некоторых моих коллегах.

— Расскажите о ваших коллегах, мистер МакКлери.

— А что о них рассказывать? — почесал он в затылке. — Я как ушел из Оксфорда, так и не общался больше ни с кем из той команды. Даже с Аугусто.

— Вы были дружны? — острый взгляд Фортескью впился в белесые глаза старика.

— О да, — МакКлери осушил кружку и предался воспоминаниям. — Это ведь я его переманил в науку.

— Неужели?

— Вы бы видели его молодого — до чего был упертый религиозник! Часами доказывал мне, что Бог существует, цитировал наизусть Библию и сочинения блаженного Августина, да только я не поддавался. А однажды пришел ко мне, вот как вы сейчас, сел, а у самого лицо черное от горя. Говорит мне: «Грег, ты был прав. Ты тысячу раз был прав».

— Что же такого произошло?

— У него кто-то умер, а кто, не знаю. Аугусто вообще очень скрытный до личной жизни был. Поговаривали, что возлюбленная, но у семинаристов, знаете ли, не принято. Я не допытывался.

— То есть, смерть близкого человека повлияла на него таким образом? — Фортескью, точно ищейка, почуял, что напал на нужный след.

— Да, все верно. Я ему рассказал о клонировании, и с тех пор наука стала его новой религией. Конечно, в начале пятидесятых все только-только зарождалось, но…

— В каком смысле — религией? — уточнил журналист.

— А в таком, что характер у него не поменялся, просто угол зрения стал другим. Если раньше он с пеной у рта доказывал, какие атеисты дураки, то после начал поносить верующих, но видите ли, мистер Фостерфилд…

— Фортескью, — вновь мягко напомнил Брендон.

— Простите, Фортескью. Видите ли, от мистического мировоззрения не так-то просто избавиться. Если честно, я думаю, что это невозможно. Аугусто наделял клонирование и науку в целом каким-то высшим смыслом и относился к этому соответственно. С фанатизмом.