Обратный билет

Я, чертыхаясь про себя, быстрой походкой направился к нашему модулю. За мной едва поспевали Андрей и Мирослав. Еще на пороге, по привычке зайдя с «черного» хода, мы услышали глухой грохот, топот чьих-то ног и мощный рев Анатолия. А в коридоре нас едва не сбили с ног разбегавшиеся «сбитые летчики». В это время из-за двери комнаты, где проживал Толян, выскочили два автоматчика из «минюста»* с округлившимися от ужаса глазами и за ними милицейский капитан – тоже далеко не воинственного виду. Затем из-за двери показался и сам Толян в тельнике-майке с табуреткой в руках. Как и было положено, этот капитан, выполняя приказ командующего, явился с конвоем арестовать Анатолия, дабы препроводить его в камеру бывшей гауптвахты. Капитан остановился где-то за нами у выхода и выкрикнул из-за наших спин:

– Я буду стрелять за неподчинение!

– А-а?! – словно недобитый мамонт взревел Толян и метнул табуретку.

Мы вовремя пригнулись, пригнулся и капитан – табуретка с леденящим холодком просвистела над нами, капитаном и вылетела через дверной проем на улицу.

– Кишка тонка, понял ты, крыса?! – громогласно завопил Анатолий.

– Подполковник Андрияшин, успокойтесь! – насколько мог властным тоном приказал Мирослав.

– Уйдите, уйдите от греха подальше! – уже спокойнее, положа руку на сердце, попросил Толян.

Но я уже успел заметить, что в поведении Анатолия все же произошел какой-то надлом. Я повернулся к Андрею и Мирославу:

– Идите на улицу и заберите с собой этих клоунов, – я кивнул на незадачливый конвой.

Потом подошел к Анатолию и, бесцеремонно втолкнув его обратно в комнату, закрыл за собой дверь.

– Ну и как, по-твоему, это называется? – печально спросил я.

– Я их всех передушу, всех до одного, кровососы!

– Кого?! – повысив голос, спросил я.

– Всех!

– Ты с кем воюешь, брат?

Толян сел на койку и закрыл лицо руками. И вдруг разрыдался.

– Я не могу больше… Я устал!.. Я очень устал! Я не могу больше…

Я сел рядом с ним и приобнял за широкие плечи.

– Не мудрено. Железо плавится, а люди работают.

– Работают? – Толян поднял на меня свои злые темные с влажной поволокой глаза – Вот ответь мне, брат – это что за работа за такая: половину сводки с численностью «бойков» порезать в корзину и подать в Москву на белом блюдечке райскую идиллию, а не боевую сводку? А?

– Не лезь в это. Это не наше дело. Наше дело – приказы выполнять.

– Приказы выполнять? Не это ли гавно называется политика?

– Политика – не наше дело.

– Да? Хорошая у тебя позиция. Цинковые мальчики по ночам не мучают?

Я прекрасно понимал Толяна. И ночное купание в фонтане, выпивка с сослуживцами и драка с конвоем тут совсем не причем. У него просто случился нервный срыв. А все предшествующее этому послужило нелепым и внезапным катализатором, что являлось уже, как следствие цепной реакции. Все мы здесь бомбы замедленного действия. Только у кого и когда сработает этот невидимый часовой механизм? Что послужит тем незримым толчком, который приведет в действие этот внутренний детонатор? Самый мирный и тихий человек вдруг становится буйным и неуправляемым, смертельно опасным.

Анатолий сидел, опустив могучие плечи и смотрел в окно. В его мощной сгорбленной фигуре угадывалась нечеловеческая усталость жнеца, который бросил свою работу, обессилев физически и морально. Он уже больше не хотел и не мог работать. Он потерял главное, что всегда придавало сил и энергии – он потерял веру. Он больше не верил тому, что делал и чем занимался, чем занимались все мы.

– Успокойся, – трепал я его по плечу – У всех здесь нервы на пределе. И ко всем нам придут эти самые цинковые мальчики. Но потом. Не сейчас. Всему свое время.

– Ты так говоришь, буд-то заглянул в расписание Небесного Отца – хлюпающим голосом проронил Толян.

Он тяжело поднялся, подошел к столу, налил в солдатскую кружку водки.

– Будешь?

Я отрицательно покачал головой:

– И тебе не советую.

– Знаешь, когда я в первую войну командовал взводом, мы попали в засаду, под Ярыш-Марды, – глядя в окно, заговорил Анатолий – Тебе хорошо известны те места не понаслышке, иначе я бы с тобой и разговаривать не стал. Так вот, за нами вертушки для огневой поддержки и эвакуации не прилетели. Видите ли, авиацию задействовать было нельзя – перемирие, бля… Москва запретила! Войны ж нет?! Подумаешь, где-то группа гибнет.

Андрияшин залпом выпил водку, помолчал немного. Потом уже другим голосом закончил:

– Все мы – пешки, расходный материал, пушечное мясо! И всем на все насрать – вот какая это политика! И все бы ничего, да только людей не вернешь.