Хор мальчиков

Прикинув возможные версии, Свешников сочинил сам себе участь полегче: по новому сценарию его могли казнить сразу, просто в назидание другим. Наверняка избежать лишних мучений он мог, казалось, единственным способом — покончив с собой раньше, чем за него взялись бы умельцы, и коль скоро ему не удалось отогнать робкой поначалу мысли о самодеятельности, то тогда и вспомнился с новой горечью бедный Захар Ильич. Чем дольше он думал, тем больше убеждался, что тот не проиграл ровным счётом ничего, так что и ему самому, Дмитрию Свешникову, на всякий случай стоит приготовиться к достойному уходу.

Нечто подобное приходило ему в голову и раньше, но лишь теперь простенькая система из трёх теорем приобрела приличный вид:

— убитый не может ничего проиграть;

— убитый не знает об убийстве себя;

— для близких убитый мёртв непоправимо.

Он кисло улыбнулся: нелепо, что человек, попав в переплёт, вместо поисков выхода придумывает фальшивые формулы, а потом ещё и хочет разобраться в них с помощью математики. Его старая служба во многом заключалась в составлении уравнений, но сегодня ничто ни к чему не удавалось приравнять за отсутствием того неизвестного, которое требовалось бы найти. Результат ожидался всё равно один.

Хорошо, что эти измышления, думал он, поведать будет некому. Но и (разные вещи, но они легко складывались вместе) найдётся ли кому его оплакать? А позже — прийти на могилу? Он боялся, что Мария забудет его слишком скоро.

«Некому будет прийти — куда?» — назойливо вопрошал себя Свешников. Никогда ещё не видев немецких кладбищ (странно, что Мария отговорила его быть на прощании с Захаром Ильичом), он мог бы вообразить их лишь похожими на русские; но сейчас уже не воображение, а память грубо наградила его картиной одного из московских мест погребенья — не того тихого, где совсем недавно он прощался со старым коллегой и где трудно было пробираться под сенью дерев между составленными вплотную одна к другой чугунными оградками, а — новейшего, которое пришлось посетить за пару лет до отъезда.

Он содрогнулся, вспомнив.

Это, последнее, выглядело так, как невозможно было бы — никогда. Рабочие здесь не рыли могил, а на голом глинистом поле, тарахтя и напустив дизельного газу, проделывал длиннющую канаву экскаватор; чтобы устроить место для гроба, достаточно было только сгрести сверху, с бруствера, немного землицы, обозначив перемычку в общем рве. Печальные процессии брели за непотребным механизмом, пока не застывали каждая над своей ячейкой; у ближайшей — пел над гробом батюшка, за ним дожидалась очереди группа с оркестром, готовым сию минуту затрубить Шопена; следующими стояли знакомые Свешникова — без священника и музыкантов.

Тогда, в ужасе от этого конвейера, Дмитрий Алексеевич остро захотел бессмертия.