К двадцатипятилетию первого съезда партии

[333]

будутъ — это мы живо распутаемъ. Не забывай, что частью Толя можетъ подсобить — вѣдь онъ получаетъ 25 рублей на всемъ готовомъ. Устроимъ какую либо кухмистерскую, либо что другое и заживемъ, а тiмъ часомъ я освобожусь — право, моя дорогая, понапрасно ты убиваешься! Теперь все дѣло сводится только лишь к деньгамъ. Получить ихъ довольно таки хитро. Дѣло просто въ томъ, что придется известную политику зъ батькомъ Галькинымъ вести. Дѣло тѣмъ болѣе хитрое, что лично мнѣ сюда носа совать не годится, а Галя, якъ ты знаешь, плохой политикъ. Ну, а все жъ таки ты и тутъ не унывай — въ концѣ-то концовъ, будетъ по нашему. Жутко теперь тебѣ у дяди, не печалься — за батьковське, конечно, я не отвѣтчикъ. Ну, а за теперешне оддякую — это ты можешь ему и сказать. Сколько я знаю, онъ во мнѣ работника уважаетъ. Чувствую, что говорю единственно лишь головою, а сердце мовчить — да хай лучше мовчить — глупое вѣдь оно! Не думай голубка, мама, что оно дѣйствительно молчитъ, — нѣтъ, я его крѣпко-на-крепко въ кутузку засадил — сиди и молчи! Пиши, голубка, Галѣ — ну, а что касается более подробныхъ плановъ нашего устройства, такъ я, въ свое время сообщу — у меня ихъ есть нѣсколько, на выборъ. Пока приходится сидѣть спокойненько и ждать. Ну, а о себѣ, что сказать. Живъ и здоровъ и хожу не безъ сапоговъ — что и тебѣ желаю. Не унывай, моя милая — авось, да не бось — это только въ утѣшенiе и могу предоставить, но вѣдь до Рождества совсѣмъ не далеко — больше ждали. А о себѣ право не знаю, что и сказать — потому бываетъ и жутко, а скажу по совѣсти, что коли-б не ты да Галька — такъ и горюшка бъ мало. Ты пойми сама: не стыдно мнѣ ни капельки сидѣть въ кутузкѣ, да еще и окружающiе относятся такъ, что этого и въ голову не полѣзетъ. Лишенiй никакихъ, ну чего же? Прощай, моя дорогая мама; дитвору поцѣлуй и не унывай. Дядьку поклонъ. Твой Юва.