Дымная река [litres][River of Smoke]

– Привет, мистер Чиннери. Как ваше здоровье?

Английский его, так не вязавшийся с антуражем, уже не удивлял.

– Благодарю, господин Чан. Как ваше?

– Грех жаловаться, грех жаловаться, – проскрипел он, точно старый ревматик. – Что с портретом?

– Готов. – Я пристроил подрамник с холстом на стул.

Сдача заказа всегда сопряжена с волнением: ты беспокойно вглядываешься в лицо клиента, пытаясь угадать его отклик по выражению глаз или тени улыбки. На лице Чана не отразилось ничего, хотя мне показалось, что на мгновенье взгляд его затвердел. Он кивнул и жестом предложил мне сесть на вторую кушетку. Потом хлопнул в ладоши, и через пару минут слуга опустил на столик поднос, укрытый салфеткой. Сдернув ее, Чан вручил мне полотняный кошель:

– Ваш навар, мистер Чиннери.

Вышло это грубовато, но меня окатило громадным облегчением от того, что работа моя принята.

– Весьма признателен, – сказал я с неподдельной благодарностью (признаюсь, душа моя, последнее время я был несколько стеснен в средствах).

– Вот и хорошо, я получил картину, а вы свои деньги. Не желаете ли разделить со мною трубку?

Лишь теперь на подносе, поданном Чану, я заметил трубку, иглу, горелку и коробочку слоновой кости. Предназначение сих предметов было мне знакомо, поскольку я часто видел их в папашином доме. И я знал, что совместное курение опия у китайцев считается знаком внимания к гостю. Отказаться не было повода, но внутренний голос призывал к осторожности. Чан передал мне трубку, и я сделал маленькую затяжку, ожидая, что дым, как табачный, обдерет гортань. Ничуть не бывало: дым этот, жирный и густой, словно дорогое масло, только ласково обволакивал горло. Не менее удивила и быстрота его воздействия. Через мгновенье мне казалось, что я всплываю к пологу, сотворенному глицинией.

Говорят, опий действует непредсказуемо: большинство людей впадает в безмолвное оцепенение, но есть и такие, кого он превращает в безудержных говорунов. И вот теперь я в том убедился: мой язык отяжелел, а Чан стал невероятно общителен. Не знаю, как это вышло, но вдруг оказалось, что он рассказывает о своей поездке в Англию, случившейся тридцать лет назад.

Я слушал, смежив веки, но не пропускал ни слова, и тут перед моими глазами стали возникать картины из этого рассказа. Под удивительной властью зелья я ощутил себя пятнадцатилетним садовником А-Феем – одиноким китайским пареньком на палубе корабля Ост-Индской компании, рассекающего океанские волны на пути в Англию.

Мой груз, растения в ящиках, мне дороже жизни: днем я их поливаю, ночью сплю рядом с ними; в зной сооружаю навесы из своей одежонки, в шторм прикрываю собственным телом. Матросы не упускают случая напакостить мне. Команда состоит из ласкаров и англичан, готовых вцепиться друг другу в глотку, объединяет их только ненависть ко мне, для них я ничем не лучше обезьяны. Мы пересекаем экватор, и я покоряюсь их обряду, состоящему из пьянки и мазанья сажей, но меня вдруг связывают и валят на палубу. Я слышу скребущий звук – матросы тупым ножом пилят мою косицу. Пытаюсь вырваться, но понимаю, что будет только хуже. Я лежу неподвижно, запоминаю всех извергов и строю план мести. В ночную полувахту, когда все клюют носом, я забираюсь на мачту и подрезаю перты[58]. Через два дня во время шторма канат рвется, и здоровяк-марсовой, вожак корабельной банды, исчезает в море…