Расчет с прошлым. Нацизм, война и литература [litres]

Однако этот антагонизм двух начал: исцеляющего, олицетворенного в природе, в преобразующей деятельности человека, и деструктивной стихии милитаризма – не снимается, по существу, до самого конца. Попытки Целлера превратить полигон в сад – история непрерывных конфликтов с властями, которые стремятся вернуть войне то, что герой романа пытается у нее отнять. На месте лесопитомника инстанции, а стало быть и стоящее за ними государство, предпочли бы видеть полигон для суперсовременного оружия. Конрад Целлер ведет упорную борьбу, отвоевывая землю для мира, для леса и сада. Но в финале, когда он стоит на грани гибели, судьба сиротеющего лесопитомника становится очень туманной – ясно лишь, что теперь заинтересованным ведомствам будет куда легче возвратить войне землю, с таким трудом у нее отнятую.

Временами, правда, возникает впечатление, что возможности, заложенные в символике заголовка, не развернуты в полной мере, что образ леса, вытесняющего казарменный плац, в художественном отношении сулил больше, нежели реализовано в романе. Это ощущение связано во многом с тем, что провисает одна из важнейших сюжетных линий, связующих прошлое и настоящее. Двое молодых солдат во время нацизма убили здесь, на плацу, унтер-офицера, доведшего их до отчаяния бесчеловечным обращением. Один из бывших солдат не выдерживает морального бремени и добровольно уходит из жизни. Мотив, проходящий через весь роман, окружен тайной, которая, даже прояснившись, оставляет чувство недоумения и неудовлетворенности, ибо вся внутренняя аргументация оказывается мало убедительной. Недостаточно развернуты и слабо мотивированы, на наш взгляд, как сам конфликт, так и его психологические, нравственные последствия.

Такое же ощущение не до конца раскрытых художественных потенций рождают и короткие эпизоды военного прошлого Целлера в России, его отношения с неким русским по имени Борис, которого, как можно предположить, карают за связь с оккупантами советские партизаны. Сама эта история, как и бегло обрисованный образ Бориса, несет на себе печать привычных штампов в изображении загадочной «русской души»; художественные итоги подобных попыток обычно слабые – так получилось и у Ленца.