Ночные бдения

Тобакку хлопнул в ладоши, и невесть откуда взявшийся Алеас развязал веревки на моих руках и помог подняться. Я ковылял на одной ноге, а Алеас поддерживал меня.

Я упал на топчан, и лишь тогда застонал от невыносимой боли в ноге. Открыв глаза, я встретил сочувствующий взгляд Алеаса.

– Тебе жаль меня, да? – превозмогая боль, спросил я.

– Я завидую тебе, – ласково сказал Алеас. – Если бы меня так пытали, я бы уже давно рассказал все, что знаю и чего не знаю. Ты очень рассердил набожника своим упрямством, теперь он замучит тебя до смерти. Подумай, стоят ли временные убеждения такой боли.

Я рассмеялся.

– Алеас, самое ужасное, что все это кошмарнейшая ошибка. Я вообще не должен здесь быть. Боже, да я бы сейчас торговал хлебом своей пекарни, я любил бы свою жену, я растил бы с ней детей, я бы… – я запнулся, вспомнив о том, другом чувстве. – Алеас, если бы я смог вернуться в прошлое, я бы не дал ей уйти, я бы не прогнал ее, Алеас. Я просто не понял, не успел. Теперь я, кажется, снова ошибся, да? или это Шанкор?

Алеас, видно, решил, что я брежу, и положил мне на лоб холодную мокрую тряпку. Он перевязал мою истерзанную ногу и вышел. Мысли мои лихорадочно работали – я понял кое-что: все повторяется, только наоборот, совсем наоборот.

На следующий день, вопреки ожиданиям, меня никто не беспокоил, а я каждую минуту замирал от шума шагов по коридору. Тобакку, видимо, решил дать мне время на раздумье, правильно посчитав, что ожидание мук не менее страшно, чем сами муки. От обострения чувств я начал ощущать верхнюю часть плеча. Отсутствие рук мучило меня, о, если бы я был здоров!

Алеас не показывался весь день, никто не приносил мне еду, да я не хотел есть: физическая боль притупляла все желания. А нога болела страшно. Мало того, что руки абсолютно не слушались меня, теперь еще и нога вышла из строя. Если Тобакку возьмется за мою вторую ногу, я стану полным инвалидом, чурбаном. Жуткий привкус страха стоял во рту весь день. Думать о пытках было тяжелейшей пыткой.

Дальше жизнь покатилась чередой, никто не интересовался мною в течение двух недель. Хмурый стражник приносил мне еду и воду. Алеас не появлялся. Тобакку не давал о себе знать. Я начал успокаиваться, быть может, пыток больше не будет, пусть уж легкая быстрая смерть. Покой лечил мою ногу, я даже начал сгибать ее в колене. Я снова становился человеком, а не запуганным животным. Ну и дурак.

Потом пришел Алеас в сопровождении двух стражей. Он спросил, могу ли я ходить. Уверившись в том, что я в состоянии двигаться, он связал мои руки впереди тела, но не сильно, бережно, зная, что они все равно ни на что не годятся; на глаза мне надели черную повязку. Я отчетливо понял, что мне кранты. Сейчас меня выведут на площадь и умертвят одним из кошмарнейших способов, и это будет мучительная смерть, как обещал Тобакку.

Я старался идти медленнее, но Алеас постоянно торопил меня, тихо злясь.

Мы остановились, но были еще в замке. Алеас усадил меня на твердый стул и встал рядом. Я слышал голоса нескольких мужчин, но никто не потрудился снять с меня повязку.