Пастораль с лебедем

Сельчане помалкивали, будто воды в рот набрали. Вроде бы и согласны, но никто словечка не проронил. Видит Георге, народ ни с места, как телега после дождя, и опять попросил слова. Дали, само собой… В президиуме довольно переглядывались, председатель собрания не мог нарадоваться: обсуждение идет активно, протокол заполняется. В зале повеселели. Пока Георге пробирался сквозь толпу к президиуму, взъерошенный, уже поседевший в свои тридцать с небольшим, вокруг шушукались: сейчас он окончательно сотрет в порошок выскочку Хэрбэлэу!

Георге остановился перед сценой, словно запнулся в нерешительности, промолвил еле слышно:

— Ну что ж, сами напросилась… скажу как есть! — будто подбадривал себя, и легко вспрыгнул на сцену.

Зал оживился, зашелестел, точно ржаное поле под вечерним ветерком, кто-то из президиума ободряюще пригласил Кручяну: «Пройдите к трибуне», — видно, начальство подумало, что Георге выскажется от имени всех. Но он замешкался, смутился, обернулся к столу президиума, показав рукой на кашляющие и шепчущиеся ряды, как ученик, которому мешают отвечать урок:

— Вот я говорю-говорю, а им на все наплевать. Выходит, я пустобрех?

Сказал и вздрогнул, как щенок, на которого перед грозой капнули первые дождинки. Поглядел по сторонам, пожевал губами… По залу снова прокатился шум — заволновались ржаные колосья, невтерпеж было ждать: не тяни, Георге, задай перцу! А он — нет, размяк, ссутулился:

— Так-так, молчите… Какие же вы дураки, господи… Значит, подходит вам болван Хэрбэлэу? В самый раз годится, да?

Махнул рукой, отвернулся и бросил на ходу:

— А-а, по Сеньке и шапка!

Ни обиды не прозвучало в его словах, ни мстительного злорадства — казалось даже, он не к залу обращается, а сам с собой говорит, да и то понапрасну: подумаешь, мол, пуговица отлетела — пиджак-то на плечах.

По рядам побежали смешки, кто-то даже захлопал, как на веселом представлении. Вместо возмущения: нахал нас оскорбляет! — по привычке просто не приняли его всерьез: «Это не мы дураки, а вы на пару с Хэрбэлэу гроша не стоите, дармоеды». Если бы Георге еще маячил на сцене, подпустили бы шпильку в его адрес, но он, сгорбившись и не глядя по сторонам, протиснулся к выходу и зашагал прочь от клуба, как римский император Цинцинат, что ушел из сената прямиком в поле, к плугу и своим волам.

Однако стоило ему выйти, как другим ветерком повеяло. «Наговорил и дал деру? А вот мы, Георгиеш, останемся и посмотрим, такие ли уж мы никудышные, как тебе кажется. И даже выберем Хэрбэлэу на второй срок — лучше этот обалдуй в начальниках, чем ты. Если всех краснобаев слушать, как раз впросак и попадешь. Забыл, небось, поговорку со времен твоего пращура Хынку: «Смена государей — радость для дураков»? Так что оставь нас в покое, великий мудрец, хватит поучать. Чем богаты, как говорится… Тебе не нравится Хэрбэлэу, но почему оскорбляешь всех нас скопом? Живем бок в бок, каждого знаешь, как облупленного, по утрам здороваешься, Георге… Значит, когда ты говоришь: «Доброе утро», про себя добавляешь «дурачье»?!