Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— С чего это я вдруг мужчина?

Она взглянула на меня и рассмеялась:

— А что, разве нет?

— По крайней мере, я себя таким не ощущаю.

— И кто же ты тогда?

— Парень. Восемнадцатилетний.

— Да, понимаю. Ты не такой, как остальные мужчины тут в деревне.

— В смысле?

— Ты руки свои видел? Они такие же худые, как мои. И плечи тоже не особо широкие.

— И что? Я ж не рыбак.

— Ты чего, обиделся?

— Разумеется, нет.

— Разумеется, нет, — передразнила она и рассмеялась: — Но ты прав. Ты всю оставшуюся жизнь только писать и будешь. А мышцы для этого не требуются.

— Да, — бросил я.

— Ну ладно тебе, Карл Уве, — примирительно сказала она. — Откуда у тебя такое самомнение?

— При чем тут самомнение? Все так и есть, ты права. Я, например, очень отличаюсь от Видара. Но даже если и так, совсем не обязательно мне об этом напоминать.

— Ай-ай, я, похоже, по больному ударила!

— Прекрати!

— Ай-ай-ай!

— Хочешь, чтоб я тебя за дверь выставил? — Я грозно приподнял чашку.

Хеге опять рассмеялась.

Я снова уселся, взял пачку табака и начал скручивать самокрутку.

— Ты хочешь, чтобы мужчины были мужчинами, знаю, — начал я, — ты это много раз говорила. Чтобы они были молчаливыми и сильными. Но что же раздражает тебя в Видаре? На что ты обычно жалуешься? Из него слова не вытянешь, он никогда не говорит о себе и о ваших отношениях, в нем нет ни капли романтики. Ты же понимаешь, что и то, и другое вместе невозможно. Чтобы мужчина и разговаривал, и молчал, был одновременно сильным и чувствительным, романтичным и неромантичным.

Она посмотрела на меня.

— Романтика — это когда сильный мужчина хорошенько тебя отжарит, разве нет?

Я вспыхнул, схватил зажигалку и прикурил. А потом рассмеялся:

— Тут уж ничего не могу сказать, не знаю. Мне сложно представить.

— Ты что, никого хорошенько не отжаривал?

Я поймал на себе ее взгляд и посмотрел ей прямо в глаза.

— Да нет, отчего же, — я отвел глаза, — я про твои ощущения. — Я встал и подошел к пластинкам. — Что-нибудь поставить? — я обернулся к ней.

— Да что хочешь, — сказала она, — мне все равно скоро уходить.

Я поставил последний альбом deLillos[51] под названием «Раньше мы любили снег».

— Основное преимущество переезда в том, что мне больше не придется слушать этих двоих. — Я ткнул пальцем в потолок.

— Туриль и Георга?

Я кивнул.

— Слышимость здесь невероятная. Особенно в спальне. И если придерживаться твоего определения романтики, то в ней у них недостатка нет.

— Повезло Туриль.

— Судя по звукам, ему тоже.

Я снова опустился на диван.

— Тебе же Туриль не очень нравится? — спросил я.

— Да, не сказать, чтоб нравилась.

Она скривила губы в притворной улыбке, подняла голову и делано прощебетала:

— Она такая добрая и милая, что на нее смотреть тошно, а еще она ужасно выделывается.

— Выделывается? — переспросил я.

— Ну да. Или ты и впрямь думаешь, что, когда на нее никто не смотрит, она тоже так себя ведет? — Хеге выпятила грудь, не поднимаясь с дивана, вильнула бедрами и кокетливо убрала со лба локон.