Тагу (Рассказы и повести)

— Надо было пойти домой, Джвебе.

— Но я не могу пойти домой, Инда!

— Гванджи так гордился, что ты народогвардеец, Джвебе.

— Народогвардеец… Ах, если бы ты только знала, Инда!

— Успокойся, Джвебе!

— Хоть ты прости меня, Инда!

— Пусть твое горе на меня падет, Джвебе!

— Инда!

— Ты совсем вымок, ты простынешь, Джвебе.

— Инда!

— Ты совсем замерз, Джвебе!

— Инда!

— Пойдем в дом, Джвебе!

— Иванэ не пустит меня в дом, Инда.

— Отец не хотел этой проклятой земли, Джвебе.

— И все же он не пустит меня в дом, Инда!

— А мы влезем в окно, Джвебе!

— Инда!

— Успокойся, Джвебе.

Дождь прекратился, очистилось небо, и деревню залил лунный свет, но у Маки по-прежнему горела лампа. Мака еще не ложилась спать — как присела на тахту, так и осталась сидеть. На другой тахте спит Гванджи — он спит неспокойно, все время ворочается и что-то бормочет невнятной скороговоркой.

"Бедный Гванджи", — думает Мака, не отрывая глаз от лежащей перед ней фотокарточки Вардена и Джвебе.

Братья стоят, тесно прижавшись друг к другу, — плечом к плечу, Варден рослый, красивый юноша с черными, только-только пробившимися усиками, девятилетний Джвебе худенький, слабенький.

Фотограф вставил обоим вместо глаз мелкие круглые стеклышки. Братья улыбались, но улыбались только их лица, а глаза нет, потому что стекло улыбаться не умеет. Улыбались братья неловко, неестественно, как улыбаются на многих фотографиях малыши, которым обещали, что из объектива вылетит птичка. И стояли братья напряженно, навытяжку. Но мать видела их сейчас такими, какими они были в жизни: веселыми, озорными, беспокойными, добрыми, а главное — любящими друг друга.

"Хоть бы убила меня твоя лошадь, Джвебе. Хоть бы поглотила меня та проклятая земля, сынок! До чего я дожила. Отец не пускает тебя в дом! Родной отец не пускает! Безбожник", — горестно шептала Мака пересохшими, шелестящими губами.

А "безбожник" Беглар лежал на своей тахте в соседней комнате и тоже не спал. И думал Беглар о том же, что и Мака: "За что же так надругалась над ним судьба? Ведь это же беда, да еще какая — он, Беглар, не пустил в дом сына, любимого сына, заветного сына".

— Где ты, Варден? Хоть бы ты был здесь, мой умный сын, — шептала пересохшими губами Мака. — Джвебе послушался бы тебя, Джвебе не пошел бы в гвардию, если бы ты был рядом, Варден! Где ты, Варден? Как терпит сердце твоей матери такую долгую, бесконечную разлуку? Десять лет не видели тебя мои глаза — чтобы они ослепли. Тебя не видели, мой первенец, мой ненаглядный сынок.

Беглар не слышал шепота жены, но знал, и как было не знать ему этого, что она делает и что шепчет.

"Но, может, зря я так поступил с Джвебе? Ошибся мальчик… по молодости ошибся — поверил красивой меньшевистской брехне… Поверил, что их народная гвардия за народ… теперь, наверное, открылись у него глаза на горькую правду, да какой ценой… А мог бы сразу меня послушаться. Но он упрямец, Джвебе, да еще какой. И Варден у нас был упрямый, но от разумного отцовского совета Варден не отмахивался. Они оба — Варден и Джвебе — из рода Букиа, в обоих течет кровь Букиа, бьется сердце Букиа, оба они — мои сыновья. Плохо, конечно, очень плохо что Джвебе не послушался меня. Но Джвебе уже не ребенок. У него свой ум. Каждый человек сам выбирает себе путь. Чтобы выбрать правильный путь, нужны и опыт и знания. Невзгоды и радости тоже подсказывают человеку его путь. Моего сына привела на его путь безвыходная нужда. Я пытался внушить ему надежду, я говорил ему: "Потерпи еще немного", — но он не послушался. Ну что ж — это его дело. У каждого человека свой ум, свои мысли, свой путь. Жизнь еще много раз заставит Джвебе задуматься. Жизнь и только жизнь может изменить его мысли…"