Альфа и Омега. Книга 2

— Йон, ты подумал о том, что мы обсуждали? — неуверенно и осторожно уточнила я. — Насчет таблеток?

— Хана, я уже сказал тебе, что сам решу, когда сокращать дозу, ладно? — раздраженно проворчал он. — Я могу сделать это в любой момент, но тогда пользы от меня будет немного. Или ты хочешь сама обеспечивать нас двоих?

— Я бы могла справиться с этим ничуть не хуже, — уязвленно возразила я.

— Не надо на меня давить, ладно? — буркнул он и, не оборачиваясь, направился к машине, а я осталась стоять на крыльце и смотреть ему вслед. Значит правда? Таблетки действительно подавляли не только его боль, но и ощущения, передаваемые меткой? Или же из-за собственных перепадов настроения альфа уже не понимал, где его эмоции, а где чужие? Сейчас уже стало достаточно очевидным, что после ранения и возвращения из больницы он изменился — и не в лучшую сторону. Стал куда более раздражительным и в то же время более рассеянным. Постоянно пребывал как будто в легком блаженном полусне, а когда кто-то пытался его оттуда вырвать, реагировал достаточно агрессивно. Я допускала, что дело может быть не только в обезболивающих, которые он принимал, но и в том, как все обернулось в целом. Мы с ним не говорили о Сэме и о том, исцелила ли его смерть ноющую рану в груди альфы, что уже больше десяти лет отравляла ему жизнь, но что-то мне подсказывало, что я и так знаю ответ на этот вопрос. Достигнув той цели, к которой он стремился столько времени и на алтарь достижения которой было положено так много, Йон, судя по всему, не ощущал и половины той эйфории и того удовлетворения, на которые рассчитывал. Я пыталась ему помочь, пыталась быть рядом и поддерживать, но в последние дни он чаще и охотнее отталкивал меня, чем наоборот. До сегодняшнего дня я готова была дать ему сколько угодно времени, но теперь у меня самой его совсем не осталось. И что-то мне подсказывало, что этот Йон в отличие от прежнего не найдет в себе душевных сил встать на мою сторону. Просто потому, что вся эта история даст ему самый веский, оправданный и кристально чистый повод злиться на кого-то, кроме самого себя. А я знала, что просто не смогу с этим справиться — не после всего, через что мы прошли.

Когда он уехал, я поднялась на наш чердак. Так странно, какими отчетливыми стали вдруг линии и контуры окружающих меня предметов — словно бы я видела их в первый раз. Привычно наклонившись, я подняла с пола скомканную футболку Йона, которую тот, кажется, не слишком удачно пытался повесить на стул. Прижав ее к лицу, я села на заправленную кровать, закрыла глаза и полной грудью вдохнула его запах. Столько дней и ночей этот запах был для меня запахом дома, защиты, уверенности и безопасности. В самые свои темные моменты, когда мне было больше не за что цепляться и не во что верить, этот запах спасал меня, удерживал на плаву и убеждал, что нужно продолжать бороться — даже ради малейшей возможности снова обнять того, кому он принадлежал. И мне совсем не нравилось то, что сейчас я чувствовала в этом запахе неприятные и резкие, угрожающие нотки. Прежде мне и в голову не приходило, что Йон может быть хоть в каком-то смысле опасен для меня. Но теперь все изменилось, и это меня пугало.