Железный Маршал (СИ)

Иерусалим, июнь 1185.

Солнечный свет проникал сквозь витражи в окнах храма, ложась яркими разноцветными пятнами на белую плиту надгробия. Сабина опустилась на колени и протянула руку, коснувшись подушечками пальцев холодного гладкого камня.

Здравствуй.

Мраморная плита не ответила. Сабина и не ждала ответа, но всё же — где-то глубоко внутри, за маской спокойствия и дрогнувших в молитве губ — надеялась почувствовать хоть какой-то отклик. Легчайшего дуновения ветра — в Храме Гроба Господня, где в полуденный зной не дрожало даже всегда подвижное пламя свечей — было бы довольно, чтобы поверить на короткое мгновение, что он по-прежнему с ней.

Слез уже не было. Порой она просыпалась по ночам после особенно яркого сна, в котором еще не было язв и перекошенного рта, и несколько мгновений вглядывалась в темноту, прижимая край простыни к лихорадочно бьющемуся сердцу. Искала его в сгустившихся вокруг тенях, но почти сразу же понимала, что это был только сон. И отпускала вновь, зная, что там ему в сотни раз легче, чем было здесь.

Прощай.

Ей и самой было куда легче, чем после смерти Мадлен. Как бы Сабина ни противилась и ни кричала, в глубине души она давно смирилась с тем, что Балдуина не спасет никакое чудо. И хотела она того или нет, но пришло время расстаться с ним.

И всё же ее раз за разом влекло к этому надгробию. Сабина сама не знала, чего ищет: совета, возможности выговориться или же просто тишины. Уединения, которое никто не смел нарушить, когда она опускалась на колени возле белоснежной плиты. И она искала этого уединения всё чаще и чаще.

Во дворце мало что изменилось. Раймунда Триполитанского не интересовали женщины в окружении маленького короля — едва ли он видел в этих женщинах кого-то большего, чем обыкновенных нянек, — а прочая знать по-прежнему стремилась урвать кусок пожирнее и подольститься к совсем не разбиравшемуся в людях мальчику. Разве что слуги вздохнули спокойнее, зная, что им больше не нужно бояться затаившейся в королевских покоях неизлечимой болезни. Хотя опасения их были по большей части напрасны. Проказа убила одного только Балдуина и больше никого не тронула. Ни слуг, ни рыцарей, ни лекарей, ни единого человека за все эти годы. Сабина знала, что самые суеверные обитатели дворца шепчут по вечерам, будто болезнь была карой небесной, обрушившейся на Иерусалим за грехи его жителей. Что проку теперь в армии королевства, в готовящихся к сражениям храмовниках и госпитальерах, если над ними больше нет короля? На шестилетнего Балдуина никто не надеялся. А Сабине виделась еще одна насмешка судьбы в том, что Сибилла решила выбрать для сына именно это имя. Пусть так звали четверых из шести прежних правителей Иерусалима, но называть этого маленького мальчика на троне именем ее короля…

Балдуин был всего лишь несмышленным ребенком — мальчишкой, которого едва научили держать меч и которому предстояло постигать науки еще долгие годы, чтобы стать королем не по одному только названию, — но Сабина не могла отделаться от мысли, что он недостоин иерусалимской короны. Это была корона Балдуина Четвертого. Трон Балдуина Четвертого. Город Балдуина Четвертого. Вся эта земля, полная песка и цветущих садов одновременно, принадлежала Балдуину Четвертому, и никто иной, будь он хоть сыном Сибиллы, хоть графом Триполи, не был достоин того, чтобы занять место умершего короля.

Сама Сибилла, пожалуй, не согласилась бы с таким категоричным суждением. Но она, по счастью, не покидала стен Аскалона, в одиночестве оплакивая брата и скончавшуюся следом за ним мать. Агнесс де Куртене, графиня Сидонская, пережила сына лишь на несколько недель, сойдя в могилу быстро и без мучений. Одни лекари говорили, что она была уже немолода и ее смерть — вполне естественна, а другие — что графиню убило горе, но так или иначе, Сибилла осталась практически одна. Ее сын едва знал родную мать, с самого рождения воспитываемый чужими людьми по приказу дяди-короля, а придворные дамы вновь переметнулись после королевской опалы, оставив Сибиллу в обществе лишь самых преданных женщин и немедленно устремившись в Святой Град.

Где вновь правила Мария Комнина. И Сабина не могла отрицать, что преисполненная достоинства королева-византийка нравится ей куда больше взбалмошной Сибиллы, которую, увы, некому было научить правильному поведению. Сибилла, на свою беду, выросла в постоянных ограничениях монастырских стен, а затем, вырвавшись на свободу, не сумела справиться с унаследованным от родителей властолюбием. Балдуина сдерживала болезнь и постоянная угроза со стороны магометан. Сибилла же превратилась в копию отца, игравшего людьми, как фигурами в шатрандже. Сабина считала, что в конечном итоге Сибилла оказалась достойной парой своему мужу.

Ты бы разозлился? — спросила Сабина, глядя на и сквозь белую плиту надгробия одновременно. — Если бы я посмела хоть раз сказать это вслух? Или ты думал так всегда, и теперь я лишь повторяю все те мысли, что уже одолевали тебя однажды? Я… боюсь за мальчика. Ты был старше, ты с самого начала был сильнее, а он всего лишь ребенок, которому нет и семи лет. Ему не быть ни пажом, ни оруженосцем, как подобает мужчине из благородной семьи. Сразу королем, лишенным даже намека на беззаботное детство.

Пусть в королевстве пока что было спокойно, пусть христианские и магометанские караваны, как и прежде, беспрепятственно проходили по землям своих исконных противников — несмотря на нестихающую войну, торговля между франками и сарацинами процветала, — но ни одного разумного человека не обмануло бы это затишье перед бурей. С того самого мгновения, когда лицо Балдуина закрыли тяжелой белой плитой, а его племянника провозгласили единоличным правителем в стенах Храма Соломонова, каждый мужчина и каждая женщина в Святой Земле понимали, что магометане прознают об этом в самые короткие сроки. Сабина вспоминала, как прошла в Храм почти тайком, закутавшись в темную накидку — так походившую на чадру, в которой она впервые ступила во двор прецептории тамплиеров, — и стояла в самой густой тени, не решаясь шагнуть на освещенные дюжинами свечей плиты вблизи алтаря. Храмовники были не рады женщине. Лишь соглашались терпеть ее присутствие на этом таинстве до тех пор, пока она сама была тенью, почти неотличимой глазом от остальной клубящейся по углам темноты. В противоположность белым плащам, сверкавшим в золотых отсветах, будто их усыпало звездное крошево.