Продолжим наши игры+Кандибобер

— Да, старик, — сказал он вслух, — что-то, я смотрю, большие деньги если и повлияли на тебя, то далеко не в лучшую сторону. Хиреешь, старик. И что-то не торопишься вынести с завода эту паршивую папку с мешком внутри, не торопишься…

Он попытался понять, почему. Страшно? Нет, теперь это можно сделать спокойно, вынести в фотосумке, можно вообще каждый день брать по пачке, по две, по три… Нет. Он даже заметил за собой нежелание смотреть на дверь архива. Иногда накатывалось желание, чтобы в квартире сделали обыск и убедились в его честности, хотелось, чтобы за ним следили, записывали бы все покупки и чтобы каждый раз убеждались: он не тратит ни копейки сверх того, что зарабатывает. Он стал брать билеты в автобусе, чего раньше избегал. Как-то продавщица дала ему лишнее яйцо, и Анфертьев с гордостью за самого себя это яйцо ей вернул. Как-то его охватила полнейшая уверенность в том, что за ним следят, и он начал вести себя подчеркнуто раскованно, показывая невидимым наблюдателям свою беззаботность. И даже то, что он не торопился брать мешок из архива, наполняло его надеждой, что все происшедшее еще может обернуться шуткой и он еще подумает, он еще решит, как ему поступить.

— Присаживайтесь, Анфертьев, — сказал Следователь, когда Вадим Кузьмич вошел в кабинет. — Что нового?

— Что у меня может быть нового… Сделал витрину передовиков производства, альбом для треста — история становления нашего завода, Подчуфарин сына в армию провожал, нужно было отснять пару пленок… Вот и все.

— Небогато, — вздохнул Следователь. — У нас тут события куда серьезнее… Борис Борисович Квардаков прошлой ночью покончил с собой.

— Не понял, — с трудом произнес Анфертьев, боясь поверить в услышанное.

— Да-да, — кивнул Следователь. — Так и есть.

— Квардаков умер? — выдохнул Анфертьев, ощутив вдруг тошноту и слабость.

— Повесился.

— Но ведь в камере люди!

— Он сделал это ночью, когда все спали. И потом, Вадим Кузьмич, камера — это не то место, где царит атмосфера дружбы и взаимопомощи.

— И ничего нельзя изменить? Ничего нельзя сделать?

— Что сделать… Похоронить надо.

— Но почему он… почему он так поступил?

— Помните, я сказал ему, что будет суд… А он ответил, что суда не будет. Теперь вы понимаете, что он имел в виду? Предстоящий суд почему-то произвел на него очень сильное впечатление… Странно. Человек, решившийся на подобное преступление… не должен вешаться. Он уже через многое перешагнул, и ему в общем-то плевать, что о нем подумают, увидят ли в президиуме или на скамье подсудимых… А тут вдруг болезненно обостренная порядочность. Грабители так не поступают. Что вы думаете обо всем этом, Вадим Кузьмич?

— Что думаю… Похоже, я был прав, не веря в виновность Бориса Борисовича. Теперь и вы со мной соглашаетесь.

— Соглашаюсь, — кивнул Следователь, не сводя взгляда с Анфертьева. — Но ваша настойчивость, или, скажем, упрямство… обрели другой смысл. То, что ваша правота подтвердилась столь неожиданно, необратимо и столь убедительно… меня настораживает.