#Природа, #Родина, #Литература, #Любовь
- Автор: Сержантова Иоланта Ариковна
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: SelfPub.ru
- Жанр: Детское образовательние
Электронная книга - «#Природа, #Родина, #Литература, #Любовь». Краткое содержание книги:
Чаинки прошлогодней листвы, осевшие на серебряном ситечке сугроба, помаленьку сохли под присмотром солнечных лучей. Ну, а после, как сделаются они почти невесомы, приберёт ветром подальше от глаз, и сокроет разноцветье разнотравья до поры. Как бы и не было их совсем.
Облитые сахарной глазурью изморози дома и заборы, глядятся не иначе, как пряничными. Так бы и съел!.. Утерявши осторожность, опешивши даже, соседский кот, не дождавшись взаимности от намывающей на окне гостей полосатой Маруськи, лизнул сгоряча, да из удальства ржавую засахаренную мелким колотым льдом петлю калитки, сладкую с виду. Мороз, не медля, цапнул его острыми мелкими зубками.
– В который раз одно и тоже, – Подумал кот, пряча розовый от крови, саднящий язык за щёку, и отправился домой. Он слышал, как хозяйка звала его, заманивая мясом и сметаной. Было это не меньше недели назад, но наверняка у неё найдётся для него ещё что-нибудь.
Без набившего оскомину кошачьего весеннего крику, округа не знала, чем себя занять, ибо заменить кота было некем. Петух, исполнив свою арию, свободный до следующего рассвета, воспитывал наседок, а что касаемо иных, то каждый являл голос в свою очередь и не желал нарушать порядок.
Внятный шум на манер a bocca chiusa22, что неутомимо издавало восходящее светило, понятный и слышный, увы, не всем, как оказалось, был не в счёт. Знатоки вкрадчивых незримых звуков ещё надрывались в пути, на подлёте или готовились восстать ото сна с накрахмаленных морозом постелей.
Так и пошёл дальше, сам по себе, этот день: смурной, немой, сирый на краски, но такой особенный и нужный всем. Ведь, что самое главное в дне? Чтобы он был, и больше ничего.
Даты – коротко и кротко
С благодарностью -
историку Александру Дубровскому,
г. Санкт-Петербург
– Что вам сегодня задали по истории?
– Да, ерунда, опять цифры.
– Это ещё какие?
– Ну, там – годы правления, когда какая-то революция была, ещё что-то там такое. Я вообще не понимаю, зачем нам это.
– Чего именно ты не понимаешь?
– Зачем забивать голову всяким старьём, ерундой, мусором!
– А.… вот ты про что… Я объясню, для чего запоминают даты.
Чтобы, при встрече со знакомыми сочетаниями цифр, проходя мимо них, как возле домов с известными номерами, можно было сказать самому себе: «Здесь жил и творил… мой прапрапрадед!»
Если я вижу, написанное где-то, – 1941… о чём могу думать я, кроме как о том, что это год начала Великой Отечественной войны и грядущего сражения под Москвой?
Зима 1943 – Сталинградская битва, лето того же года – Курская. А 1945-й?!, сорок пятый победный год?! И это страшное число, 872 – восемьсот семьдесят два, пережитых жителями блокадного Ленинграда дней, – как не знать о них?! Как не помнить?! Не от того, что больше не о чем, не о ком, но потому, что без них мы – пустышки, рождённые неизвестно от кого и неизвестно зачем.
…Мы ходим мимо опустевших птичьих гнёзд, и растроганно шепчем: «Здесь вырастил своих желторотиков щегол…» Неужто наши пращуры хуже щеглов?
– Мам, а в каком году родился мой прадед?
– В 1906-м, а что?
– Хотел понять, сколько ему было, когда он ушёл добровольцем на фронт…
Трясогузка
Невыспавшееся, разбуженное раньше времени, утро куксилось, туманилось, размазывая по щекам безотчётные, беззвучные рыдания – следствие дурного сна или характера, в этот час было не разобрать. Прозрачная кисея радости, с коей было условлено встречать каждый новый день, сползала чулками к его ногам, морщилась и грязнилась, пока вовсе не опала на отутюженные снегом, проглаженные сквозь тонкую марлю бледной плесени тропинки, на серую, нездоровую кожу полян, всю в бугорках не прорвавшихся ещё к свету пролесков.
И совсем скоро от той неубранности сделалось чуть светлее, так, что можно было уже разглядеть засаленные подлокотники мха, застиранные подворотнички косовых и измятые, сбившиеся в ком кружевные салфетки листьев дуба. Самый же их букет, обёрнутый голубой бумагой небосвода, с алмазной искрой – заслугой трудолюбивых в каждую пору пауков, сжатый в мокром холодном кулаке чёрной земли, гляделся столь нарядно, сколь и основательно.
Солнце вкушало студень последнего снега в колее дороги. Крона леса гляделась, будто обнесённая мальчишками виноградная лоза, но обшитые шёлком паутины, голые её ветви всё равно казались нарядны. Одни только угрюмые сливы, словно высеченные из серого камня, тяготились сыростью и тенью, в которой им предстояло пережидать весну.
Казалось, всё находится в спокойном предвкушении, как вдруг… Ярким пятном, молочной каплей, жемчужиной в оправе чернёного серебра крыльев я разглядел на карнизе дома трясогузку. Скромная, худенькая, она из последних сил пыталась привлечь моё внимание. Восторженно приветствуя, трясогузка сбегала по крыше навстречу, а я, обрадованный сверх всякой меры, кричал ей в испуге, умоляя быть осторожной. Она же оступалась, роняя себя, и улыбалась от крыла до крыла.
22
пение с закрытым ртом