История села Мотовилово. Тетрадь № 3

На другой день Муратов явился вовремя. Николай, потягиваясь и позёвывая, тоже только что вывалился из дому.

– Здорово, Николай Сергеич!

– Здорово! – отозвался на приветствие Николай.

– Так, начнём?!

– Конечно! Перво-наперво из этих вот смолястых бревен и будем заводить нижний венец, – по-хозяйски распорядился Николай.

Дело пошло. Врезываясь в древесину, зашипела пила, зазвонили топоры, вразброс полетели щепки. Часа три работали они втихомолку. Николаю не выгодно отвлекать поденщика разговорами от работы, а Василий по своей натуре не особо разговорчив. Часам к одиннадцати Николай по-хозяйски скомандовал:

– Стоп! Пора и перекур устроить.

Воткнув топоры в бревна, они уселись тут же. Николай не торопко полез в карман за кисетом. Закурив сам, предложил Василию:

– На, закуривай, Тимофеич, табак у меня дюже хорош! – плямкая губами, прикурив, гася спичку, нахваливал Николай свой табак.

– Спасибо, не курю, я нюхаю! – осведомил Николая Василий.

– Кому что нравится, – согласился Николай. – Насчёт пользы или вреда нюханья я ничего не скажу, а вот насчёт куренья кое-что промолвствую, – начал дружескую беседу Николай. – Люди бают, что куренье здорово вредит, а я про себя скажу: я вот хотя и курю, а вон какой здоровяк, сам видишь! Верно, ведь, Тимофеич, – нахваливая свое здоровье и ища сочувствия, обратился он к Тимофеевичу.

– Правильно, – наивно согласился Василий.

– Я не ахти какой силач, а ловкий. И не в хвальбу сказать, еще в робятах я был таким отважным, наравне с мужиками на кулачки дрался. В особенности приходилось в масленицу. Во время катания, если кто не своротит мне с дороги, я останавливал лошадь, вылезал из саней и бац в морду – не мешайся на дороге! Знай наших! Вот я какой был отрок! – самодовольно улыбаясь, хвастливо расхваливал он себя. – Да я, к слову сказать, и не хварывал, если не считать то, как мне в детстве дверью до мосла ногу прихлопнули. Сначала-то было ничего, а потом рана так разболелась, приключился онтонов огонь. Меня отвезли в больницу, а там мне для лечения давали порошков да какого-то пойла. Я вскоре и выздоровел. Вот только меня куриная слепота замучила, ночью ходить стало опасно. То на столб наскочу, то наткнусь на угол, а то с деревом или столбом поцелуюсь! Да, бишь, еще вот что чуть было не забыл: в юношестве я очень досужим был. Нужно было мне однажды собаку чью-то подразнить, а она оказалась не из трусов. Оскалила на меня зубы и напирает вплотную. Я было поробил, да наутёк, задал бежку, а она меня догнала, да и давай меня мурзовать. Все штаны на мне в ленты изодрала и до мяса достала. А собака-то бешеной оказалась, меня да к врачу, он осмотрел рану, покачал головой и направил меня в Москву в специальную больницу, в которой лечат от бешенства. В так называемую, Пастеровскую станцию. Ну, конечно, снабдили меня деньгами, в здешней больнице выдали билет, и я отправился в Москву один. А по правде сказать, Москва – город большой, не то, что наш Арзамас, а я в ней впервой и чуть было не заплутался, отыскивая эту самую злополучную станцию. Только под вечер я все же ее нашёл. Меня там лечили разными процедурами, частенько давали уколы, которые норовили давать в задний аппарат. Провалялся я там, на казенных харчах, близ месяца, соскучился по дому, да и уколы надоели. Я даже потом и пожалел, что нашёл эту самую надоевшую мне станцию и решил оттуда сбежать досрочно. Всунул врачу трёшницу, он меня и выписал. А при выписке строго наказал, чтобы я не пил водку, а то, грит, сбесишься. По приезде домой я с радости, что снова дома, конечно, первым делом как следует подвыпил. Тут же спьянился, и меня стало разбирать, в голове сильно задурманило, я возьми, да во всеуслышанье и крикни со всей дури: «Вот я и сбесился!» Отец и мать и вся родня моя, понятно, перепугались, забеспокоились, да я и сам-то чуть в портки не наклал с испугу, да все прошло, благополучно. Дурь в голове постепенно прошла, и я успокоился, и родные немножко успокоились. Вот какие приключения со мной в детстве бывали, а теперь ничего, я себя чувствую совсем здоровым, а это все из-за того, что аппетит у меня волчий: съесть фунт колбасы – это для меня только на один зуб. Да что там колбаса, я и не такого кушанья ёдывал. Помню, еще в детстве я с моим отцом в Арзамасе у одного купца в гостях был, и нас угощали всякой всячиной. После наших хрестьянских щей подали жареные огурцы с картошкой, грибы с мёдом, затем селёдку с вареньем, потом пироги с раками, а наверсытку – компот с сыром и маслом. А вообще я в еде-то не особенно разборчив, и всегда соглашусь вместо пары яиц лучше съесть десяток картошин. Они в брюхе все больше пространства займут. Лишь бы ротный контролер – язык – продукт пропустил. Зубы, как шасталка, все перемелют, а брюхо и вовсе свое дело сделает – все переварит. В нем, как говорится, долото с топором изноют.