Мурло

Катя кивнула.

— Чего ж, так холодно было ночью? — спросила она.

— Да там маленько. Корка тоненькая.

— Ага-а-а, — протянула Катя. — Папа-то на рыбалку сегодня идёт? — Ой, — нахмурила брови Нина и с недовольным лицом махнула полотенцем, — вечно в голову взбредёт. Какая рыбалка? В снегу всё. — Я потому и спрашиваю, — сказала Катя и, повернувшись боком к стене, прислонилась к ней плечом.

Она смотрела в коридор. Её лицо при этом стало задумчивым: брови поднялись, глаза помутнели, рот слегка приоткрылся. У неё часто бывало такое выражение лица, и она старалась контролировать его появление, но, лишь только она закрывала рот, сужала глаза и опускала брови, мысли, клубившиеся в её голове, резко улетучивались. И возвращались, когда лицо принимало прежнее выражение.

В ту минуту Катя думала о матери. Девушка потирала пальцы своих рук и смотрела на родительницу с её грубыми движениями, голосом, руками. «Ужели меня ждёт то же?» — со страхом спрашивала она себя. Волосы у Нины были коротко острижены, седина в них была замаскирована дешёвой золотистой краской. Катя вдруг представила, как кто-то срезает её роскошную гриву, и представила это так ярко, что невольно вцепилась в свои локоны, оставляя в мякоти ладони следы от ногтей.

Нина тонким слоем налила на раскалённую сковороду немного теста, и оно плотно зашкварчало. Кухню наполнил запах выпечки. Когда же Нина переворачивала недожаренный блин, он скомкался под деревянной лопаткой, и она поправила раскалённый кружок пальцами. «Надеюсь, что нет», — подумала Катя.

Гена проснулся к десяти часам, когда Катя вышла в магазин за продуктами. Он недолго полежал, послушал, как храпит Домрачёв, и лениво побрёл умываться. Гена работал на местном маслозаводе, но сейчас он был в отпуске. Отдыхать оставалось четыре дня, и, ощущая приближение работы, хозяин невольно хандрил, но в то же время скучал от безделья. На рыбалку он собирался совершенно серьёзно и потому, умывшись, сразу пошёл будить Степана Фёдоровича.

— Степан, Степан! — громко шептал он.

Домрачёв, в дряхлое тело которого успело проникнуть сознание ребёнка, застонал, искренне веря, что его будит отец.

— Пять минуток, — сонно простонал он.

Гена улыбнулся.

— Никаких пять минуток: и так уже до двенадцати дрыхнем. Вставай, Степан, не дуркуй, — строго сказал Гена.

Домрачёв, скуля, лениво открыл левый глаз и, щурясь, взглянул на Гену.

— А, ты, Ген, — разочаровано сказал Степан и закрыл глаз.

— А кто ж? Вставай, кому говорят. А то на рыбалку не поспеем, — Гена стал толкать его в плечо.