Генерал и его семья

Председатель засопел, но ничего не сказал и, не обернувшись, вышел.

— Бывай, дяденька! Привет от заключенных, но перекованных каналоармейцев!

Потом, уже под утро, Егор до крови избил тетку — не за измену, а за то, что не хватило водки, а за самогоном идти поздно было, никто не откроет. Племяннику тоже досталось, когда он полез заступаться. От боли и страха Вася описался.

Поначалу председатель продолжал по инерции покровительствовать своей Стакановке, да и Егор его пугал и шантажировал:

— Ты, начальничек, с мужней женой морально разлагался, принуждал к сожительству, за такие дела…

— Да кто ж ее принуждал?!

— Соловки по тебе плачут, начальник! Соловки!

Так и накаркал, дурак, на свою же пьяную голову. Вскоре за председателем и новым агрономом приехали на машине товарищи из райцентра и увезли их навсегда. Может, на Соловки, может, куда подальше, времена наступали серьезные, цацкаться с врагами никто не собирался.

Так закончилось в избе Ватуткиных беспечальное житье. Конопатая помпадурша с малым дитем и колченогим мужем сверзилась на самое дно голодной и беспросветной колхозной жизни.

Веселье кончилось, но пить стали еще больше и гаже. Пропили все, вплоть до Васиной одежки. Хлеба не бывало сутками. Васю жалела и подкармливала баба Саня, но она-то сама что за богачка?

Егор, как объявил с самого начала: «По субботам не работам, а суббота каждый день!» — так и держался этого правила, тетка, с утра похмельная, а к полудню пьяная, ни трудодней, ни трудоноченек обеспечить не могла, кто на такое польстится? Муж ее за это бил, она его тоже. Вася убегал к бабе Сане.

Когда баба Саня уезжала (за ней приехал военный зять), Вася провожал ее до станции и плакал. Военный подарил Васе три рубля и сказал: «Знаешь, какой лозунг был у Макаренко? Не пищать!» Ватуткин эти три рубля отнял.

Пищать было бесполезно.

Размышляя над ранним детством нашего героя и учитывая обстоятельства времени и места, мы приходим к неизбежному выводу: Вася должен был подохнуть от голода и грязи, в лучшем случае вырасти совершенным уродом. Каким чудом он выжил и стал образцовым, хотя и гонористым, офицером, мы не понимаем. Может быть, гены у Бочажков были настолько ядреными (хотя по тетке и не скажешь), а может, ангел-хранитель, приставленный к сироте, оказался особо расторопным и бдительным.

Но как бы ни ласкали мой слух христиански-андерсеновские нотки, зазвучавшие в конце предыдущего абзаца, их придется на время приглушить. Ну ни капельки не походил Васька Бочажок на кроткую англиканскую сиротку в работном доме или у Христа на елке.

Этот босой и нечесаный шкет, к семи годам научившийся, когда честным трудом, а когда и воровством или жульничеством, добывать себе пропитание, звереныш, которого даже станционная шпана после нескольких столкновений уважительно называла психическим и не трогала, если и был похож на какого-нибудь книжного героя, то уж скорее на Гекльберри, а больше на Маугли: с волками жить — по-волчьи выть.