Генерал и его семья

Может, и хорошо, что Василий Иванович не понимал слов, а просто наслаждался и успокаивался. Он ведь по своей коммунистической дикости считал, что религиозное содержание вредит универсальности и вечности музыкальных форм, так же точно, как славословия Сталину портят ораторию Шостаковича «Песнь о лесах».

Вот и закончить бы нам нашу песню на этой оптимистической и божественной ноте, пусть бы генерал дослужил спокойно, сколько там ему осталось, и вышел бы на пенсию, а Анечка бы растила сына и читала ему Чуковского, Лева бы закончил институт и работал младшим научным сотрудником, а потом и старшим, Сашка бы вырос и стал, на радость деду, музыкантом, виолончелистом или пианистом, но не тут-то было!

Тут этого не было и не могло быть.

Через четыре месяца от Анечки пришло письмо. Распечатав его, генерал обнаружил фотографии Сашки с каким-то плюшевым уродом, кажется, ослом. Василий Иванович полюбовался внуком и стал читать:

«Здравствуй, папа.

Прости, что долго не отвечала на твое письмо, никак не могла собраться с духом, мне и сейчас не по себе, как представлю, как ты будешь это читать. Я знаю, что это письмо тебя расстроит и рассердит. И все-таки попытайся и меня понять и принять то, что я скажу, спокойно. Ты давно уже знаешь, что наши взгляды на жизнь в этой стране, мягко говоря, не совпадают, нет смысла спорить, мы не сможем друг друга переубедить (потом было зачеркнуто: я прошу только одного и), но мы можем и должны уважать друг друга. Короче говоря, мы с Левой решили эмигрировать в Израиль. Родители его уже уехали. Чтобы нас выпустили, нужна твоя подпись, что ты не имеешь претензий. Если ты согласен, напиши, пожалуйста, сразу, чтобы мы выслали нужные документы. Ну а если нет, что ж, ничего не поделаешь. Но я прошу тебя, пожалуйста, у нас просто нет другого выхода, я не хочу жить в этой стране, под этой властью и чтобы мой сын здесь рос, и, если останусь, будет только хуже. Если не хочешь, чтобы я была всю жизнь несчастной, — подпиши эти дурацкие бумаги, я прошу тебя, папа!