Продолжим наши игры+Кандибобер

Анфертьев запрокинул голову и двумя большими глотками допил водку. Повертев бутылку в руках, он осторожно поставил ее в ведро.

— Это ты виновата, что я так напился. Я хотел с тобой выйти, а ты сбежала… Нехорошо. Мне стало так горько, так обидно… Что я чуть было не заплакал.

— Сейчас уже легче?

— Да, отпустило маленько, — Анфертьев замолчал, будто прислушиваясь к себе. — Да, полегчало. Еще бутылку-вторую, и станет вообще легко.

— Ты уже был дома?

— Нет, только иду.

— Ты что же, пять часов добираешься?!

— Может быть… Скажи, что я добираюсь пять лет, и я соглашусь с тобой еще охотнее. Не исключено, что я иду к себе уже пять тыщ лет и мне быть в пути еще столько же… Мы идем, бежим, едем, хотя заранее знаем, что никто нас нигде не ждет, что топать нам до самой смерти. А прийти куда-то и убедиться, что мы на месте, что путь окончен… Нет, этого нам не суждено. Представляешь ужас! Найдем ночевку — и уже считаем, что мы дома… Нам дадут какой-нибудь похлебки, а мы уже готовы выть от радости, что родню обрели… Где-то на работу взяли, жалованье определили, метлу в руки сунули, а мы уж кричим, что себя обрели…

— Как ты думаешь, — отрешенно проговорила Света, глядя на окна, разноцветными искорками светящиеся в ее глазах, — как ты думаешь, мог Борис Борисович взять деньги?

— Борис Борисович? Кто это? А, Квардаков… А почему бы и нет? Ведь он брал их всю жизнь и, не случись сегодня этого печального происшествия, продолжал бы брать до конца жизни.

— Ты имеешь в виду зарплату?

— Назови это зарплатой, жалованьем, пособием, взяткой… Какая разница? Он брал эти деньги из твоих рук, отлично понимая, что не заработал их. Но ни разу не отказался. Ведь ни разу?

— Но и ты не отказался.

— Я — другое дело. Мне платят меньше тех денег, на которые можно прожить.

— Как же ты живешь?

— Жена кормит. И потом, я свои деньги все-таки зарабатываю. Может быть, снимки не входят в число основной продукции нашего завода, но меня наняли делать снимки, и я их делаю. И неплохо справляюсь со своими обязанностями. Свои сто рублей я зарабатываю.

— Тебе платят сто двадцать.

— Нет, Света. Это в каких-то ваших бухгалтерских ведомостях стоит цифра «сто двадцать». Но ты хоть раз дала мне эти деньги? Нет. Ты даешь мне сто рублей, а все почему-то считают, что я получаю сто двадцать.

— Вот и о деньгах поговорили, — улыбнулась в темноту Света.

— Видишь ли, мы можем о них говорить, можем о них молчать, можем о них слагать стихи или распевать песни — все это не имеет ровно никакого значения, потому что мы о них никогда не забываем, как и о собственной смерти. Предстоящей смерти, которая все ближе.

— Ты так никогда не говорил, Вадим, — озадаченно произнесла Света. — Что произошло?

— Большие деньги… Особенно в чужих руках заставляют смотреть на вещи трезвее. Даже после бутылки этой паршивой водки.

— Пей коньяк.

— Коньяк пусть пьет Квардаков. Если его выпустят.

— А могут и не выпустить?