Тополя нашей юности [Рассказы и повести]

Люди опытные утверждают, что дивизия оказалась в резерве Главного командования и поэтому после Карельского перешейка ей просто ищут горячее место. Видимо, планы командования тоже меняются, если дивизию гоняют, как футбольный мяч. Возможно, изменилась обстановка. Впрочем, никто ничего толком не знает. Может, даже сам комдив…

Станция, на которой выгрузились теперь, литовская, а впереди Восточная Пруссия. Дивизии, видимо, место нашли…

Сразу после выгрузки — марш. Взвод пешей разведки, как и всегда, в голове колонны. Шаркают сапоги по выщербленному булыжному шоссе, тихо позвякивают в вещевых мешках запасные автоматные диски. Виктор Бурачок, который за годы войны заслужил сержантские лычки, идет рядом с помкомвзвода Смирновым. За последние месяцы, проведенные в сплошных переездах, маршах, они сблизились.

Ночь. Длинная, осенняя. В лицо время от времени веет приятной прохладой. Вдоль шоссе бесконечная вереница деревьев. Под ними пожухлая, мягкая трава, на которую после объявления десятиминутного привала все упадут и мгновенно уснут. Виктор размеренно шагает, молчит и думает о том, что такие вот долгие марши вырабатывают у человека какое-то особое отношение к жизни. Никаких высоких порывов, а только тяга к самому обыкновенному. Поесть, поспать. Хорошо обмотать ногу портянкой, чтобы не тер сапог. Свернуть цигарку и закурить. Дом, мирная жизнь остались за недостижимым порогом. Они настолько удалились от реальности, что даже не вспоминаются.

Во время долгих переходов солдаты молчат. Никому не хочется говорить. Мелькнет огонек цигарки, раздастся отрывистая команда. И снова только размеренное шарканье ног…

Идут уже больше двух часов, а привала нет. Возможно, близко то место, где они наконец остановятся, и начальство специально не дает команды на отдых?

— Час ночи, — вполголоса говорит Смирнов. — Топать нам и топать…

У Смирнова есть часы, на которых светится циферблат. Трофейные, немецкие. Хорошо все-таки иметь часы. В любой миг можно посмотреть и знать, сколько времени. Правда, часы как будто не самого высокого качества. Вместо камней в них цилиндры. Но Виктор не знает, чем цилиндры хуже камней, так как внешне часы красивые. Блестящие, никелированные.

Коренастый широколицый Смирнов шагает спокойно. На войне он три года, перенес ленинградскую блокаду. Два раза был ранен. Последний раз — на Карельском перешейке. Бурачок лежал с ним в медсанбате, потом Смирнова вывезли в тыловой госпиталь, Виктор думал, что больше не встретится с ним, но через два месяца помкомвзвода пешей разведки счастливо возвратился в полк. Обошел многочисленные рогатки и препоны.

Впереди заблестели и мгновенно погасли какие-то огоньки. Бурачок, как и все остальные, подумал, что там деревня, а возможно, и конечный путь их марша. Тверже зашаркали сапоги, ботинки по камням шоссе. Но хорошее настроение так же быстро улетучилось, как и пришло. Прямо на шоссе стояла военная машина с накрытым брезентом кузовом, в моторе которой копался шофер.