Дети драконов

Когда Айна впервые увидела короля, она едва не потеряла дар речи – левый рукав его дублета отныне и навсегда был теперь пуст... Эта пустота била по глазам и по сердцу, но сам Руальд, казалось, вовсе ее не замечал – потерю руки он принял спокойно, как будто лишился всего лишь пальца. Отец Фарра легко и искренне насмехался над своей новоприобретенной неуклюжестью и лишь изредка позволял себе сморщиться от боли: плечо заживало медленно и часто тревожило.

Такой же беспечной радостью искрился и брат короля. Патрик много шутил и вообще казался изрядно помолодевшим. Айна была бы безмерно счастлива видеть его таким... если бы не плотная повязка, закрывающая левый глаз принца. Эта темно-синяя тряпка смотрелась еще более удручающе, чем пустой рукав Руальда...

Не в силах молчать об этом, Айна призналась Фарру, насколько больно ей видеть родных такими, но тот посмотрел на нее как-то странно и с улыбкой покачал головой, уверяя, что это меньшие из возможных потерь. Сам он выглядел так словно разом повзрослел на несколько лет. И дело было не в заострившихся чертах лица, не в огромной усталости, которая, казалось, пропитала все его тело – иными стали глаза наследника. Глаза человека, который видел смерть и говорил с ней на одном языке.

Фарр никогда не рассказывал о том дне, когда Эймурдин по колено утонул в крови, но со слов других людей Айна поняла, что ее муж в очередной раз совершил нечто, выходящее за пределы возможностей обычного человека. Вот только далось ему это большой ценой...

...Когда они впервые встретились после расставания в Арроэно, когда Айна бросилась к нему в объятия на пороге древнего замка, Фарр обнял ее так, словно не видел целую жизнь. Он сжимал свои большие сильные руки вокруг нее, стискивал пальцами одежду у нее на спине и горячо дышал ей в плечо, словно едва сдерживал слезы или крик радости... Но все же не издал ни звука, только спустя целую вечность этого растворения друг в друге выдохнул еле слышно: «Спасибо... спасибо, что ты здесь, любовь моя...» и, подхватив на руки, сам внес ее в каменный чертог своих колдовских предков.

В ту первую ночь, когда они вновь были вместе в одной постели, Айна увидела на его теле следы от несколько свежих ран, на которые сам Фарр даже не обращал внимания. Увидела и то, как сильно он исхудал... Ее муж выглядел едва ли не хуже, чем тогда, когда лежал в доме старой знахарки. Но, хвала богам, в отличие от тех дней, он не пытался помереть или вытошнить свои собственные легкие. На изумленный вопрос, что с ним такое случилось, пожал плечами и попытался отбрехатся очевидной ложью, будто ничего особенного не произошло, просто слишком трудное колдовство. Айна очень хотела побить его за скрытность или хотя бы укусить, но сдержалась – этому глупому мужчине и без того хватило... К тому же Фарр как-то очень уж ловко накрыл ее губы своими и остановил все попытки рассердиться или задать еще хоть один вопрос.

Он любил ее так, словно на месте обычной и привычной жены вдруг оказалась какая-то совершенно новая Айна... смотрел такими глазами, что у нее останавливалось дыхание. А после долго лежал без сна и все никак не выпускал из своих объятий. И почему-то вместо чистого счастья Айна ощущала то самое, ничем не выразимое чувство, когда щемящая боль переплетается с невыразимой радостью. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно, хотелось раствориться в вечности и самой стать океаном. Океаном, который омоет раны самого любимого в мире человека, укроет его от страданий, смоет и унесет прочь невыносимые воспоминания... Но единственное, что она могла – это обнимать его в ответ, покрывать лицо сотнями поцелуев и говорить, что все будет хорошо. Без конца говорить, что все будет хорошо.