Камень. Книга 8

— Хорошо… На смертный бой… Я тебе за пакость препротивную на Ибице глаз на жопу натяну и скажу, что так и было… — воспитатель опять глянул на меня, но вернулся к прочтению. — Скажу, что так и было… Порву, как Тузик грелку. А если не придешь, чудище дырявое, я твоим родичам тотальный групповой абьюз устрою. — Прохор вздохнул, пихнул в бок вовсю ухмылявшегося Ванюшу и протянул блокнот Владимиру Ивановичу, сидевшему в ступоре со слегка округлившимися глазами. — Лешенька, сынок, — голос воспитателя стал вкрадчивым, — а Филиппок, случаем, — это не король ли Испании Филипп?

— Он, тварина, — кивнул я.

— Лешенька, ты дурак? — так же вкрадчиво поинтересовался Прохор.

— А чего, думаешь, меня из военного училища поперли? Не за поведение же…

— А что ты, Лешенька, собрался со своим творением делать, стесняюсь спросить?

— Так генералу Нарышкину по прилете отдам, — лыбился я, — сам-то, увы, испанским на должном уровне не владею. Генерал над текстом слегка поработает, как у них, у дипломатов, принято: отлакирует, красивостей добавит, на испанский переведет, в тальке бумажку обваляет, духами набрызгает и перед нашими дипломатами в Мадриде похлопочет, чтобы грамотка сия поскорее до Филиппка дошла.

— Слишком долго… — ухмыльнулся Кузьмин. — Я бы на твоем месте, царевич, прямо в этом очень искреннем виде сие творение у нас в газетах тиснул — публика, в том числе и испанская, будет в полной ажитации!

— Молчи, гаденыш! — вскочил Прохор. — Ты чему ребенка неразумного учишь? Знаешь ведь, у него мозгов хватит твое предложение всерьез воспринять! А ты, — воспитатель резко повернулся ко мне, — выкинь эти мысли из головы! Думать забудь! Нашелся мне тут народный мститель! Робин Гуд смоленского разлива! Русский богатырь, мля, Алеша Попович! А теперь брысь отдыхать, неизвестно, что нас в Ницце и Монако ожидает! И знай, о твоей… подрывной деятельности я сейчас же доложу твоему отцу! — воспитатель повернулся к Ванюше. — И о твоей тоже…

— Ой, боюсь-боюсь… — лениво отмахнулся тот и подмигнул мне.

А уже когда мы заходили на посадку в аэропорту Ниццы, хмурый Прохор, наплевав на все эти требования безопасности и ремни, переместился со своего дивана в соседнее со мной кресло.

— Лешка, я уже вообще отказываюсь что-либо понимать, — он тискал в руках спутниковый телефон Михеева. — Короче, мне Саша только что перезвонил и просил тебе передать, что они завтра отредактированный текст твоего вызова Филиппа на дуэль пришлют и на русском, и на испанском, а ты его передашь подружке своей, Ане Шереметьевой.

Я не удержался и самым натуральным образом заржал:

— Прохор, да я же в большей степени пошутил! Просто вылил эмоции на бумагу! Мы ж с понятием, что правящие роды неприкосновенны! Хотя…

— Пошутил? — зашипел на меня воспитатель. — Пошутил, значит? А нам все это теперь разгребать! — он шумно выдохнул. — Короче, князь Шереметьев заряжен по полной и, со слов твоего отца, аж слюной брызжет и ногами сучит от открывающихся перспектив публикации на своих ресурсах подробностей очередного… пердимонокля неугомонного великого князя Алексея Александровича.