Хорошие знакомые

Он вышел из машины в распахнутой шубе, почти не изменившийся, только по-стариковски усохший, за ним легко выпрыгнула молодая девушка в дубленке, с такими же, как у него, серыми полузакрытыми глазами и густыми бровями. И по тому, как она поправила завернувшийся рукав его шубы и как он предупредительно подал ей руку, она поняла, что их связывают отношения нежные и что девушка в дубленке — его дочь.

То, что она годами старалась вытравить из своей памяти, ожило с новой силой. Но теперь она испытывала не ненависть, а зависть и горькое негодование на несправедливость судьбы. Его-то любят! А кому нужна она со всей своей честностью, бескорыстием, преданностью делу?

Дома в коридоре навстречу ей выбежала соседка, медсестра Таня, с коробкой с лакированными туфлями.

— Смотрите! — крикнула она. — Только что в ГУМе отхватила. Самый модный каблук. Сорок пять рублей.

— А сколько у вас простыней? — сдерживая бешенство, накопившееся по дороге, спросила Кира Климентьевна.

— Две, — прошептала Таня.

— На эти деньги вы бы могли купить девять, — торжествующе сказала Кира Климентьевна и прошла к себе.

В комнате она долго плакала, упрекая судьбу, наградившую счастьем и благополучием фальшивого и грубого человека.

А через несколько дней в отделе хранения произошла такая сумятица, стоял такой плач, что впору было библиотеку закрывать. И больше всех растерялась сама Кира Климентьевна.

Произошел небывалый, может быть, единственный случай в истории Москвы — взорвался шестиэтажный дом на улице Осипенко. И в этом доме жила Наденька Ключарева, робкая, послушная Наденька, похожая на васнецовскую боярышню. Сама она осталась жива и невредима — уходила в кино с подругой, а когда возвратилась, дом лежал в развалинах, и уже не было на свете ни тети Гулечки, ни мамы, только что вернувшейся в Москву после двухлетнего пребывания в Монголии.

Плач стоял в подвале. Плакала Леля, громко ревела Инна, чертыхаясь, сморкалась Лика, молча вытирала слезы Настя. А Наденька ничего не слышала, крепко сжимала в кулачке грязный платочек и спрашивала:

— А как же теперь тетя Гулечка? — Подбородок ее начинал дрожать, и, сдерживая себя, она объясняла: — А мама хотела ехать со мной в санаторий. К морю. Как только потеплеет.

— И нет у нее теперь никакого имущества, — причитала Нина, — ни стола, ни стула, ни осеннего пальтеца. Как у кошки.

— Кретинка! — заорала Лика. — Матери у нее нет! Матери!

— Тише, девочки, тише, — остановила Инна. — Надо складчину устроить. И вещами тоже.