Огонь в итальянском сердце

И он сам подтверждает это.

Я жду его на террасе, когда он приносит туда две чашки чая, а затем укрывает меня пледом. Как только он решается на откровенности, всего три слова объясняют все:

— Я провалил сделку.

Не успев сделать первый глоток горячего напитка, я кладу чашку из прозрачного стекла обратно на столик. Выпрямившись, я вынуждена отпрянуть от Маркуса, но только для того, чтобы видеть его лицо. Оно такое теперь обеспокоенное, удрученное. Не жесткое и сердитое, как было прежде.

— Что?

— Я не смог убедить новых инвесторов в том, что их вложения будут правильными. — Он горько вздыхает. — Отец все-таки было прав: я ничтожество.

Взяв немедленно его крепкие ладони в свои, сжимаю их что есть силы. Во мне бушуют и злость, и смятение, и огромная любовь к человеку напротив. Я просто убеждена, что он не имеет никакого права так о себе отзываться. Εго семья, возможно, предвзято к нему относится. А покойный отец, наверное, ждал от Маркуса слишком многого. Но все мы люди, и все мы совершаем ошибки.

— Ты не виноват…

— А кто виноват? — взрывается неожиданно он и подрывается с места.

Взявшись за голову, Марк принимается ходить из угла в угол. Я собираюсь найти нужные слова для умиротворения его души, однако в голове они теряются, как в дремучем лесу.

— Я говорил себе, что стал хорош в этом деле, но это ложь.

Поднявшись с кресла и подойдя к Маркусу, останавливаюсь прямо перед ним и тем самым заставляю его остановиться. Руки его падают вниз, и он смотрит на меня так, словно мир разрушился.

— Мать, дядя Лука, Алистер, черт его возьми!.. Они все знают… Я для них — низшее звено. Я всегда таким был для своей семьи, но теперь, провалив ожидаемую много месяцев сделку, в их глазах я опустился на самое дно.

Мне страшно, что он отвернется и не разрешит прикасаться к себе, и все же я дотрагиваюсь ладонями к его несколько заросших щетиной щекам.

— А тебе интересно, что думаю я?

Но, глядя на мое лицо, он, создается такое ощущение, смотрит сквозь. Может даже показаться на минуту, что вместо Маркуса на веранде присутствует лишь его голограмма. Несмотря на это, плотно закрыв на мгновение глаза, говорю громко и отчетливо:

— Я думаю, ты тот, кто прежде чем не добившись нынешнего соглашения с инвесторами, до этого заключал их десятками — один за другим.

Его красивый зелено-карий взгляд, к счастью, будто начинает прозревать. А сам Маркус, словно оживает. Зрачки немного расширяются. Он смотрит долго, пытливо, ожидая того, что я скажу дальше. И я не заставляю его ждать.

— Ты человек, любимый, — произношу тише, мягче, погладив ладонью по небритой скуле, — которому, как и всем другим людям, свойственно ошибаться. Ты уже взрослый мужчина, но иногда возвращаешься к своему внутреннему ребенку, которому так не хватало заботы матери и отца. И это абсолютно нормально. Я люблю тебя вот таким, и ты абсолютно прекрасен.