Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

В соседнем Первом отделении по обеим сторонам коридора, как в обычной тюрьме, шли маленькие камеры, заполненные под завязку. В моей стояли пять коек, три из них — вплотную, так что двоим, лежавшим у стены, всякий раз приходилось перелезать через спинку средней койки и ноги обитавшего там зэка.

Тот зэк был уркой, сидевшим ранее на строгом режиме, так что был привычен к таким вещам и воспринимал их как само собой разумеющееся. Звали его Сергей Кропачев, в соседи он взял себе подростка-татарина по имени Ильдус. Кропачев явно имел какие-то намерения в отношении Ильдуса, прикармливал его и обращался к нему как к равному. Словом, как обычно делают урки, когда хотят залучить какого-то новичка себе в шестерки, а то и в любовники.

Ильдусу такое обращение льстило, так что он по мелочи шестерил. Он прятал нелегальную кропачевскую махорку у себя в матрасе и угощал его разными вкусностями из передач. Ильдус был местный, казанский, и приносил их с регулярных свиданий с матерью.

Два других сокамерника были серьезно больны. Один из них сидел за кражу чемодана из вокзального ресторана. Украл он его ни за чем: голоса, с которыми он постоянно разговаривал даже в камере, приказали этот чемодан прихватить. По словам зэка, он еще пытался спорить, но голоса пригрозили, так что пришлось подчиниться. Сутками он лежал у себя в углу, что-то шептал, ругался с кем-то воображаемым, от злости мотал головой, вскакивал и, нервно прошагав с полчаса и чуть успокоившись, снова лез к себе в угол.

По крайней мере он был безобиден, но лежавший напротив меня через проход Вася Усов был наказанием всей камеры. За что он сидел, понять было невозможно. Версии постоянно менялись: то Вася говорил о какой-то спекуляции автомобилями, что было маловероятно, то что утюгом ударил тещу, и этому уже можно было поверить. Днем Усов вел себя спокойно, хотя и с постоянными странностями. На прогулке он всякий раз проделывал один и тот же трюк. Вроде бы спокойно гуляя по тропинке вокруг газона, вдруг застывал по стойке смирно и через пару секунд солдатиком падал лицом в снег. Медсестра заставляла зэков его поднять и поставить, прислонив к деревянному забору. Вася какое-то время стоял, после чего снова падал, и во время прогулки это повторялось несколько раз.

Хуже всего было ночью. Вечером Усову кололи аминазин в лошадиных дозах, но это не помогало. Каждую ночь, уже поздно, часа в три, мы все просыпались от звериного воя. Сидя на койке, Вася выл в потолок от неизвестного ужаса. На крик прибегал надзиратель, сам орал на Васю — что было совершенно бесполезно, — после чего являлась заспанная медсестра и вкалывала ему еще пять кубов аминазина. Тогда Вася затихал.

Один из надзирателей, правда, нашел более простой способ его успокоить. Мент открывал дверь и прямо из коридора шваброй лупил Васю по голове. Каким бы психом тот ни был, но условный рефлекс на боль срабатывал, и дальше мы могли спать спокойно.

Утро начиналось с оправки в крошечном туалете, куда набивались по 15–20 человек из разных камер. Зэки тут же запаливали самокрутки, и за пару минут туалет превращался в филиал газовой камеры. Курить разрешалось только там — пять раз в день во время оправок. Кропачев с Ильдусом в камере курили тайком, но это занятие было рискованным — заметив, на первый раз просто предупреждали, после второго уже кололи аминазин. Рассудив, что жертвовать задницей ради курения глупо, а если курить пять раз в день, то можно вообще не курить, я это бросил. Для меня это был еще и своего рода реванш над экспертами Сербского и «волевыми расстройствами», которые они мне приписали.