Архитектор

Возле рекламного щита с надписью красным «Думать, служить, сражаться!» на фоне шеренги солдат, ощетинившихся стволами автоматов, он сбросил скорость и свернул с автострады. Дальше дорога шла вдоль пирамидальных тополей, тянувших чёрные ветви к небу. Эти стройные высокие деревья высадили пятьдесят лет назад в память о людях, не вернувшихся с войны. В День партии здесь появлялись новые саженцы – дань жертвам сражений или просто прихоть, никто не разбирался, потому что аллея стала парком, островком выхолощенной природы, где можно побыть одному. По-настоящему. Говорили, здесь ни одной камеры. Горин остановил машину возле кованых ворот с табличкой-расписанием работы. Дальше – пешком. К парку примыкало кладбище. Туда он и направился, немного побродив пустующими дорожками.

Стена городского колумбария назывался тянулась метров на триста вдоль вымощенной плиткой дорожки, усыпанной пластмассовыми цветами; некоторые уже почернели, видно, оставили давно, в зиму или ещё раньше. Дмитрий не принёс цветы. Никогда их не дарил. Единственный букет, что получила жена, – свадебный.

Горин не сразу нашел её портрет. После похорон он здесь не появлялся, а гранитная стена с прахом умерших, – странная братская могила, – «выросла» почти втрое. Когда нашёл, сел на скамью с железной спинкой в виде двух ангелов у райских ворот и, обхватив себя обеими руками, как если бы спасался от холода, стал едва заметно раскачиваться вперёд и назад. Он безотрывно глядел на портрет, но взгляд проходил сквозь него, сквозь стену, куда-то за пределы этого мира, который вдруг утих, должно быть исчез, оставив Горина с самим собой. Она смотрела на него всё тем же прощающим взглядом, как тогда, когда он зажал ей нос и рот, не оставив шанса выжить. Да, он мстил. Мстил за страшную непоправимую ошибку, лишившую его сына. Мстил за то, что она всегда была слишком покладистой, не смевшей сказать слова против, за её слабость, беззащитность, собачью преданность, чрезмерную правильность, набожность. Она всегда стонала, когда он спал с ней. Не от удовольствия, а от боли, превращаясь при этом в окоченевший труп, с которым омерзительно ложиться в постель. Она прощала его. И шла молиться. Всегда ему всё прощала, всегда за него молилась. А он любил и ненавидел её, и все его попытки разжечь в ней страсть, натыкались на невинные и полные слёз глаза монашки, для которой грех мог быть только личной жертвой во имя деторождения.