— Измена! — крикнул Мальчиш-Кибальчиш.
— Измена! — крикнули все его верные мальчиши.
А. Гайдар
Ночью случилась оттепель, чуть ли не дождь, все размокло, раскисло и посерело, да еще и сырой ветер подул, так что, по ощущениям Анечки, было гораздо холоднее, чем в предыдущие морозные и солнечные дни. Жених и невеста («Невеста без места, жених без порток!» — как охарактеризовал их Василий Иванович) поджидали у КПП Машку. Она должна была стать свидетельницей заключения брачного союза. Вторым свидетелем выбрали на безрыбье Фрюлина, в деревенской избе которого Лева и ночевал, натерпевшись страху от бормотаний и хождений во тьме полубезумной фрюлинской матери. Анечка и Лева были юридически безграмотны и считали, что без свидетелей их не распишут.
Стоять у всех на виду с полупьяным, точнее, пьяным на три четверти Фрюлиным было стыдно, а он, безобразник, еще лез с разговорами и советами:
— Чо ж вы у папаши «Волгу» не попросили? Щас бы подкатили бы с ветерком! А то замучаешься грязь месить пешкодралом-то!
Никто не отвечал, но болтуна это не смущало.
— А то можно Гапона зафрахтовать!
(Читатель, надеюсь, помнит умалишенного грузчика, воображавшего себя грузовиком?)
— Шарами бы его украсили и куклу привязали бы! Вот и был бы свадебный кортеж! — Фрюлин, как очень многие советские алкоголики, любил и знал красивые слова.
— Помолчите, пожалуйста! — не выдержала наконец Анечка. — Ну господи! Где ж она, в конце-то концов?!
Но Машка уже мчалась, рискуя поломать каблуки шикарных, ни разу до этого не надеванных югославских сапог. Зимнее пальто, невзирая на промозглость, было распахнуто, потому что иначе никто бы не увидел, как празднично она нарядилась по такому случаю.
Кстати про Машку. Я понял, кого она мне так мучительно напоминает! В бибисишном сериале «Зовите повитуху» есть одна комическая героиня — огромная и неуклюжая, но бесконечно милая, аристократического, между прочим, происхождения, не помню, как зовут, вот Машка Штоколова на нее ужасно похожа, только без очков, лицом покраснее и не такая застенчивая.
Дорога в гору действительно была нелегка, плюс Фрюлин, которого развезло уже на все сто процентов, изводил молодых людей тематическими песнями:
И шагал я, совершенно неженатый!
И жалел о том, что я не жених!
А это свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала!
И крылья эту свадьбу вдаль несли!
А при входе в Чемодурово Фрюлин затянул уж совсем неуместное:
Позови меня на свадьбу, мой любимый,
Посмотреть твою невесту позови!
Я приду, как обычная гостья,
И о прошлом я буду молчать.
Только вот от того, что мне горько,
Громче всех буду «Горько» кричать.
Два мужика у магазина обернулись и уставились.
Аня, доведенная уже Фрюлиным до умоисступления, с ледяной яростью посмотрела на Левушку и прошипела: «Может, ты его все-таки угомонишь?»
— Не кричите, пожалуйста. Люди же смотрят… — неубедительно сказал Блюменбаум.
Но Фрюлин на него даже не взглянул и заорал уже что-то блатное-хороводное:
Говорят, жених-то был женатый!
Говорят, что семеро детей!
Из магазина вышла продавщица и тоже стала любоваться свадебным кортежем.
— Ну я же просил! — в отчаянии воскликнул Левушка и, растерявшись, левой рукой схватил певца за грудки, а правой, как Остап Бендер, поучающий Кису Воробьянинова, незаметно и очень больно сунул Фрюлину под дых. Песня оборвалась, но раздался пронзительный вопль:
— Уй, блядь! Уй, бля-адь!!
Фрюлин сел в мокрый снег и продолжил вопить.
— Э, вы чо творите? — крикнули мужики и направились к пришельцам.
«Худые мужики и злые бабы переминались у ворот…» — прозвучало в Анечкином сознании, хотя приближающиеся незнакомцы были вполне упитанными.
Лева встал в стойку. Он по опыту пионерских лагерей, картошек и подмосковного стройотряда знал эту всегдашнюю готовность местных разбираться с городскими. Тем более что в данном случае предлог был вполне уважительный — прямо посреди родной деревни оборзевшие чужаки отпиздили односельчанина, пусть и дрянного и всем надоевшего.
Было страшно.
Надо сказать, что, если бы наши молодые герои знали знаменитое bon mot Победоносцева о ледяной пустыне и гуляющем по ней лихом человеке, они, скорее всего, согласились бы с обер-прокурором, да, наверное, и сам Василий Иванович против этого пугающего описания России спорить бы не стал. Только генерал-майор считал, что этого лиходея нужно как следует приструнить и держать в рамочках, а там уж через не хочу приучать к дисциплине и классической музыке, а Анечка и Левушка полагали, что ему нужно предоставить свободу слова, совести и собраний. И хотя я всецело разделяю демократические убеждения жениха и невесты, но не могу не признать некоторую непоследовательность и противоречивость в наших вольнолюбивых взглядах.
