Война за пряности. Жизнь и деяния Афонсу Албукерки, рыцаря Ордена Сантьягу

Тем не менее, вопрос не мог считаться окончательно решенным, пока не была устранена угроза в лице Раис Ахмеда, под чьим давлением царь Туран мог отказаться ратифицировать новое соглашение. Губернатор Индии счел, как обычно в критических ситуациях, что «промедление смерти мгновенной подобно» (выражаясь словами Государя Петра Алексеевича). Пробудившись наутро ото сна, жители Ормуза увидели на мысу, на котором медленно разрушался под влиянием времени и погоды, португальский «долгострой», возведенную всего за одну ночь вокруг недостроенного форта «циркумвалационную линию», выражаясь языком европейских военных инженеров — внешнее ограждение, состоявшее из частоколов, снятых с галер запасных «банок»-скамей, наполненных морским песком корзин и прочих материалов, годных для возведения баррикады, с угрожающе зиявшими в оставленных в заграждении для ведения артиллерийского огня проемах жерлами пушек. Кроме участка с недостроенным фортом, Албукерки завладел всеми расположенными на берегу домами, отведенными им под квартиры португальских офицеров и солдат.

Теперь настало время оказать прибывшему вместе с Мигелем Феррейрой из Персии послу шаханшаха прием, да такой, чтобы о нем еще долго судачили и вспоминали не только в Ормузе, но и в Персидской державе.

С этой целью на участке, окруженном баррикадой, плотники сколотили большую, высокую, трехступенчатую платформу, устланную затем коврами, на которых были разложены большие подушки зеленого бархата. Губернатор португальской Индии, разодетый в черный атлас, резко, но выгодно контрастировавший с его ставшей к описываемому времени не просто седой, но совершенно белой бородой! — восседал в середине платформы в зеленом, украшенном золотом кресле. За ним полукругом стояли фидалгу, в своих лучших одеждах, а за ними, пажи, каждый — с копьем и щитом своего господина.

Вдоль дороги, ведшей в город, стояли шпалерами пикинеры португальских «орденанс» с развевающимися знаменами и малабарские наемники из состава вспомогательных частей. Как только появился персидский посол, поднялся оглушительный шум от, будто старавшихся заглушить друг друга, труб, барабанов, литавр и корабельных пушек, грохотавших, будто задавая такт всей этой восточной, хаотичной музыке.

Шествие персидского посла открывали всадники. Затем шли слуги, ведшие четырех «охотничьих пантер» (вероятнее всего — гепардов) и четырех благородных кровей скакунов, покрытых чепраками, выложенными серебряными бляхами. Затем потянулась бесконечная колонна рабов, шедших по двое в ряд и несших на вытянутых руках посольские дары — великолепные сукна, шелка, атлас, парчу и бархат — всего четыреста штук бесценных материй. За ними другие рабы несли самые драгоценные дары — два огромных блюда с необработанной бирюзой (образующейся, согласно персидским поверьям, из костей влюбленных, умерших от неразделенной любви), блюда и кувшины из чистого золота, золотой пояс с золотым же кинжалом, и, наконец, расшитый золотом и самоцветами кафтан. Но главной «вишенкой (или любой другой ягодкой, по вкусу уважаемых читателей) на торте» был сам персидский посол, разодетый, как павлин, благоговейно несший в складках своего увитого жемчужными нитями шелкового тюрбана послание своего владыки — шаханшаха, выгравированное на золотой табличке, ярко сверкавшей под лучами ормузского солнца.