Невернесс [litres][Neverness]

Поздним вечером того же дня мы приехали на место встречи. Белый волдырь Пелаблинки освещал наш путь. На безбрежной равнине моря стояла одинокая снежная хижина. Соли не вышел наружу и ни словом не перемолвился с женщинами. Мать с Жюстиной построили для нас другую хижину. Я впал в глубокую кому, но мать не позволяла отверстиям у меня в голове зарастать.

– Он будет жить, – твердила она Жюстине, – если только нам удастся доставить его домой вовремя.

Мы ждали ветрорез три дня и три ночи, полных ветра и боли, и он наконец прилетел. Оставшийся путь до Города мы проделали быстро, вернувшись к его сверкающим шпилям и к толпам специалистов, встречавших нас на Крышечных Полях. Они ликовали, пока мать с Жюстиной не вышли из ветрореза и наша трагедия не стала общим достоянием. Но я был слеп к завоеванной нами славе и почти уже не чувствовал боли. Меня отнесли в темное помещение под Полями, предназначенное для омоложения пилотов. Резчики вскрыли мой череп и объявили, что, несмотря на почти ювелирную работу, проделанную матерью, камень Сейва уничтожил часть моего мозга. Вскоре после этого выяснилось, что наши страдания были напрасны, поскольку привезенная нами плазма деваки мало чем отличалась от клеток современного человека. Мастер-расщепитель не обнаружил в их ДНК послания Эльдрии. Секрет жизни остался неразгаданным – возможно, ему предстояло навсегда остаться под покровом тайны. Главный Цефик выразил сожаление по поводу неудачи нашей экспедиции.

– Больше всего мне жаль Мэллори – он потерял слишком большую часть мозга, чтобы мы могли вернуть его к жизни. Жаль, что он заплатил такую цену ни за что ни про что.

Рано или поздно приходит время, когда удача изменяет нам и наши часы волей-неволей перестают тикать. Ни цефики, ни резчики, не геноцензоры не смогли мне помочь. Сохранять живым поврежденный, ущербный мозг для них было бы преступлением, а для меня адом – жизнью без зрения, слуха, любви и надежды. Гораздо лучше принять свою судьбу, когда твое время приходит – и это было бы куда легче, все равно что упасть с темной винтовой лестницы, выше той, что в башне Хранителя Времени, лестницы без света и без конца. И вот там, в маленькой темной каморке, почти что в виду Утренних Башен Ресы, в холодной бесснежный день глубокой зимы, я обратил свой взор внутрь, в еще более густую тьму, и упал. Упал и по сей день продолжаю падать.

В Городе я умер своей первой смертью.