Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Вот и звонок. Ровно десять минут.

Ты и правда пунктуален (до ужаса!).

Мне кажется, она уже узнает мой голос, но какое мне дело?

Мы ведь условились? Я приду к тебе в словах, а ты ко мне на мотоцикле?

И вновь я не удержалась. Утро было серым и ветреным. Амос принес домой огромную стопку дров, а я с удивлением обнаружила, что ранее на этой неделе, в миг неожиданного просветления, написала на своей сове: «Вызвать трубочиста».

По радио обещали, что он прольется не позднее, чем через два дня. Первый дождь. Эти два слова они произнесли на моем языке: первый дождь.

Я хотя бы сообразила заранее подготовить небольшую посылку, чтобы было что передать курьеру. Сам увидишь.

А как ты? Почему бы тебе не отправить мне записку с курьером? Или просто предстать на моем пороге в качестве курьера, хотя бы раз? Снимешь шлем, я увижу, что это ты и… вот увидишь, как все может быть просто.

Что мне рассказать тебе сегодня?

(Если честно, я уже придумала, что тебе сказать, чем заполнить эти ужасные минуты.)

Ты снова мне снился прошлой ночью. Мои ночи теперь полны снов. Мы были вместе в каком-то высоком здании. Я была так близко к тебе, видела и слышала тебя рядом с собой, но не могла притронуться.

Ты стоял у перил балкона над патио (слово «патио» повторяется снова и снова в этом сне, как в погребальном песнопении, «патио», «патио»). Внезапно я вижу, что ты собираешься прыгнуть вниз головой на каменный пол. Пытаюсь остановить тебя, предупредить, что это не бассейн, там нет воды. И хотя все разворачивается прямо перед моими глазами, ты не слышишь моего голоса (или же это я не в силах закричать).

Ты прыгаешь головой вниз, и я слышу, как ты шепчешь сам себе: «Я знал, что так и будет».

Говорю себе: «Я не смогла его остановить», и мое сердце разрывается от боли.

Падение окончено, и я вижу, как ты лежишь на полу: твое тело обнажено, ты лежишь на боку, голова распухла, видимо, от удара. Не двигаешься, но я слышу, как ты повторяешь: «Несмотря ни на что, я сломал только несколько зубов и получил легкое сотрясение. Вот и все».

Я чувствую облегчение, что ты жив. Но тот факт, что я осталась на балконе, над тобой, причиняет мне ужасную боль и страдания (до сих пор).

И вот он здесь, у двери. Может, на этот раз?

Прошло двадцать четыре часа. Кажется, будто я не сдвинулась с места. То есть я, конечно, делала все, что от меня требовалось. Кормила и одевала, готовила и организовывала школьный автобус для Йохая, принимала гостей – пару друзей из Америки, заехавших навестить родину; я была дружелюбной и веселой. Не понимаю, как я умудрилась разыграть этот спектакль. Сейчас, только я присела, ручка буквально впорхнула мне в руку, и я чувствую, что весь прошедший день ни на секунду не прекращала тебе писать. День начался и закончился, как если бы внешний мир моргнул всего один раз. И вот я сижу в кресле-качалке, жду, когда Йохай вернется домой после процедур. Опускается ночь, дождь замирает в воздухе. А я пишу тебе. Иногда я обнаруживаю под рукой лист бумаги, но чаще всего – нет.