И восстанет мгла. Восьмидесятые

Глава 70

Выйдя на свежий морозный воздух, Панаров несколько раз резко вдохнул и выдохнул полной грудью. После пыльной, гнетущей атмосферы спецкабинета с его застекленными стеллажами с сотнями папок, с рептилией в очках за столом, с потускнелым, грязным окном, пасмурный мир снаружи казался кристально чистым и радостным.

Даже хмурившийся ему в лицо графитовыми бровями с постамента Владимир Ильич в окружении десятка безумолчных ворон, крикливыми черными кляксами прилепившихся к голым ветвям аллеи по периметру площади, осуждал его не окончательно, с ноткой христианского понимания и отпущения в тюркском взгляде.

Панаров прошел обратной дорогой мимо облезлого строения ПТУ с неизменными кружками апатично курящих подростков на ступеньках, мимо заводского общежития и завернул направо через широкий мост-плотину, где и зимой вода не замерзала и с ревом свергалась водопадом в бездну квадратного шлюза, как в преисподнюю, чтобы запуганным клокочущим потоком выскочить по другую сторону моста.

Гигантских размеров труба охрового цвета пологой дугой тянулась через всю его длину, удерживая на себе массивные звенья цепей, за которые перемещались во время весеннего паводка шлюзовые ворота.

Перейдя мост, Анатолий направился к оштукатуренной, выкрашенной в канареечный цвет пятиэтажке. В ее цокольном этаже помещался единственный в городе книжный магазин.

Он в задумчивости походил от полки к полке, выбрал пару книжек в секции, которая никого из остальных покупателей не интересовала, и заплатил чуть больше рубля с полтиной в кассе, стараясь не встречаться глазами со смешливым, удивленным взором кассирши.

Книги были доступны, стоили дешевле, чем мужские носки, что многократно штопались, прежде чем быть списанными по выслуге «на дачу».

Панаров не раз жалел в мыслях, что так и не решился поступить на истфак или филфак на заочный, хоть бы и в пединститут в Саратове. Он не сомневался, что учеба давалась бы ему без труда: память у него была на зависть сызмала и до сих пор, с хронологией событий проблем не возникало, литературу он любил — читал запоем, помногу и с удовольствием.

Самые неисправимые ошибки человек совершает в самом начале жизненного пути. Когда еще, по сути, никто и ничто не имеет исконного права вот так враз взвалить на плечи только пытающемуся думать по-взрослому ребенку весь груз ответственности за предстоящую жизнь — свою, а затем и чужие. У каждого человека в юности должно быть право на первый музыкальный этюд, пробный набросок тушью, прозрачный акварельный эскиз — на допустимую ошибку с возможностью ее исправить без пожизненного наказания.

Почему ты должен писать сочинение собственной судьбы с чистого листа — и сразу набело? Что толку от несвоевременных мыслей на четвертом десятке: «а ведь можно было и иначе»? Недаром же кто-то сказал: «Один раз жил — ни разу не жил».

Панаров возвращался домой широкой, стремительно погружавшейся в зимние сумерки улицей, тянувшейся плавной дугой на километры от центра и заканчивавшейся железными воротами проходной ненавистного ему стеклозавода.