Потаенное судно

Но надежда оказалась короткой. Однажды ночью морозно вызвездило, леденисто-стеклянная плашка луны оделась недобрым ореолом. Дворовые псы, гремя цепями, полезли в свои конуры. Ежась, часто зевая, боязно подскуливали, подрагивали всем телом. Тревожно загудели провода, тяжелея под напором леденистых струй. Склоняя тонкие вершины, засвистели пирамидальные тополя, заворошили сучьями раскидистые орехи, затрепетали сухо и звонко стручки-барашки на высоких гледичиях, заскрипели твердые стволы старых акаций. Под окрепшим напором ветра, мелко потрескивая, начали подаваться подточенные шашелем стропила крыш, застучала плохо уложенная черепица. Хлопнула выстрелом сорванная с крючка ставня. Залопотал загнутый лист кровельного железа. Засипела поднятая на воздух и раздираемая в клочья верхушка сенного уклада.

И это бы все не беда, если бы не ножевая поземка. Она-то как раз и страшна. Ищет щели в снежном пласту, подтачивает его, выдувает, гоня снежную пыль до первопопавшейся препоны. Понаметет по-за скирдами кучурганы снега, позанесет дорожные кюветы и яруги, набьет рудоглинные зёвла оврагов, понавалит у обрывов. А степь остается голой. Корчатся на холоде озимые хлеба, курит пылью темная пахота, трескается от морозной стыни почва, губя и разрушая все вокруг, носится над просторами в разбойном гике восточный злодей — ветрюган, и никакой управы на него не найти.

Небольшой автобус Павловского завода, сменивший старую полуторку-кибитку, возившую раньше слободских людей на «Азовкабель», то и дело останавливался у переметов. Хлопцы шумно высыпались в обе открытые двери, вытирая ватными стеганками задрипанные бока автобусика, с дружным выдохом «Раз-два, взяли!» чуть ли не на руках переносили его, бешено вертящего задними колесами, через снежный кучурган. Иной раз маялись подолгу, до пота. Видать, здесь и подсекло Антона.

Сдал он за последнее лето: укатала вконец новая хата, которую так и не сумели достроить, только стены подняли да крышу покрыли шифером. Стоит нештукатуренная, пугая прохожих черными провалами незарамленных дверного и оконного проемов. Высох Антон, подурнел лицом. Нос заострился, одни брови остались прежними. Образуя единую скобу, хмуро нависают над темно-синими глазами, поблескивающими тревожно-жадным блеском, которого раньше не знали.

С утра почувствовал, будто все тело палками побито. Снедать не стал. От одной мысли о еде начинало подташнивать. Выпил кружку холодной воды, которая стоит в сенях в обливной макитре. Когда пил, слышно было, как постукивают зубы о железо кружки. А выпил — враз осело горло, вместо слов из него вылетала одна только хрипь. Паня просила остаться дома. Куда там! Махнул рукой, подался за дверь.