Ступени жизни [Лирико-публицистическое повествование]

Это он писал о «Чести». После этого я послал ему «Трудную книгу», где одни факты, документы и факты, и никакого вымысла. Но мысль о том, что из крупиц неутерянного можно «взрастить бесценный результат — человека», меня тронула.

…На письменном столе под толстым стеклом у меня разместилась целая фотогалерея: фотографии людей, детей, которые когда-то и как-то прошли через меня, через мою работу, через мою душу и оставили после себя зримый след — «на память». Это затея моей Марии Никифоровны и ее ««хобби»: время от времени она пересматривает эту галерею, что-то перекладывает, перемещает — или заменяет одну фотографию другой.

Я сначала подтрунивал над этой затеей, потом постепенно привык, и в конце концов она мне стала нравиться: я смотрю на эти знакомые-перезнакомые лица, и «прошлое проходит предо мною, волнуяся, как море-океан».

Вот «Егорка Бугай», тот самый, который приговорен был когда-то к расстрелу и помилован М. И. Калининым; тот самый, который в стремлении «доказать себя» отморозил на обеих руках все десять пальцев; который потом, когда я с ним познакомился, в усилиях доказать свою невиновность держал голодовку и который в большом нравственном смысле, как я затем выяснил, действительно был… во всяком случае, не так, не настолько виновен, чтобы получить 15 лет заключения; за которого шла потом долгая и упорная борьба, в результате чего ему был снижен срок до 9 лет, он был из дальних северных краев переведен в другую, лучшую колонию, ближе к Москве, куда к нему приехала жена, вернее, женщина, решившая быть его женою. И вот на фотографии мы втроем, там же, во дворе колонии, которая предоставила им по этому случаю специальную комнату для «личного», «интимного» свидания: он и она, «жених» и «невеста», а посредине я в роли свата или посаженого отца. С этого началась их совместная жизнь. А рядом — уже семейная фотография: отец, мать и двое детей, дочь и сын, которых не было бы на свете, если бы не годы борьбы за этого человека, который потом пятнадцать лет проработал на шахте без всяких преступлений и нарушений.

Разве это не радость?

…Вот Сашка Пшенай. В «Трудной книге» ему посвящена целая большая глава, «философ», как мы его звали в своем семейном кругу, дважды судимый, один раз за свою глупость, другой — за подлость председателя колхоза. Большая и трудная история, в которой он, в знак протеста, готов был пойти на крайние, отчаянные меры: «Пусть из волчонка растет волк». И вот опять семейная фотография: отец, мать и двое детей — дочка, окончившая музыкальную школу, и сын, которых тоже не было бы, если бы из волчонка вырос волк. И сам он теперь уже много лет работает мастером-наставником в ПТУ, и любит своих «сорванцов», и страдает об их судьбах, и пишет мне в письме: