Поверь мне

Он напряжен. Пальцы его так сильно впиваются в бумагу, что на фалангах выступают белые пятна. Его челюсти стиснуты, на лбу залегли морщины. Но когда мужчина поднимает ко мне взгляд, в нем уже нет никаких эмоций. Снова чистая надменность и высокомерие.

 - Хорошо, я расскажу тебе. Все началось в ванной.

Не верю в его податливость, но мне нужно и дальше выводить его на эмоции. Нужно пробить эту крепкую стену, которую он возвел перед собой. Я хочу знать правду, и он даст мне ее. Шторм – далеко не робот, хотя очень хочет таковым казаться.

Я делаю знак конвоиру отрыть дверь в указанную комнату.  Пока записываю данные в протокол, чувствую на себе взгляд Русакова. Под кожу мне забирается, в мыслях моих копошиться, в чувствах. Рассматривает меня будто диковинку.

- Илья, выйди, - командует адвокату, переступая порог комнаты.  

Я молча наблюдаю за тем, как адвокат послушно покидает дом. Впервые такое вижу. Обычно подследственные цепляются за адвокатов так, будто пятилетние дети за родительский подол, не желая оставаться одни. А тут такое хладнокровие и наплевательство на собственного защитника.

Несмотря на достаточно большие размеры комнаты, в присутствии Русакова она кажется мне конурой. Шторм буквально закрывает собой свет, заполоняет все пространство. Конвоир стоит с другой стороны от него, и чтобы поместиться всем, я вынуждена прижаться к правому боку Шторма.

Мне жутко неуютно. И воздух. Он до последнего кубического метра пропитан Штормом. Его аромат такой необычный, не похожий ни на что. Нет. Это не парфюм. Русаков сидит в СИЗО, где из всей косметики доступно только хозяйственное мыло. Его кожа. Она имеет свой индивидуальный запах. И это не что-то сладкое или модное, чем пахнут красивые и привлекательные парни на дорогих тачках. Нет. Это сложное сплетение различных запахов и явлений.  Я чувствую аромат грозового неба. Когда воздух сгущается, когда в нем повисает некая тревожность, ожидание скорейшего ненастья. Ив то же время Русаков пахнет чем-то уютным. Крепким, сильным. И странно, что сила эта не кажется  деструктивной, а как раз наоборот.

- Алена Валентиновна, - слышу голос конвоира. Вздрагиваю, понимая, что меня поймали с поличным. Русаков молча смотрит на меня сверху вниз. Снова ведет себя так, будто здесь все ему обязаны.  

- Вы ссорились.. – произношу, прочистив горло.

Он кивает головой. В каждом его движении и слове легкий оттенок лени, неспешности.

- Она кричала, что не хочет меня знать, - голос хриплый. - И что я грубое животное. Еще говорила, что ненавидит меня, и что я больше ее не увижу...

Я записываю каждое слово. Стараюсь не чувствовать, не анализировать его действий. Пока мне нужны сухие факты.

- И что сделали вы? – поднимаю на него глаза, закончив с документом.

А он все это время наблюдает за мной. Взгляд прищуренный, голова немного набок наклонена. Смотрит, выжидает, за реакцией моей наблюдает. Будто не об Ольге говорит, будто обо мне. Мне это не нравится. Я не могу понять, чего он пытается добиться, и от этого нервная дрожь бьет по телу.