Ночью скалы светятся

Дробот поддевает крюком узел огромного сетчатого пикуля, наполненного до отказа живой трепещущей рыбой.

— Вира!

Пикуль поднимается в воздухе, раскрывается — и на широкий дощатый плот вываливается, сверкая чешуей, гора рыбы.

Следом за этим кунгасом с невода подходят другие, и курибаны умело проводят их через прибойную полосу, где уже бушуют, сталкиваясь седыми гривами, огромные волны.

...Вечером, когда луч прожектора лег на море и широкая светящаяся полоса соединила пристань с самым дальним неводом, курибаны уходили на ужин. Ведь придется и ночью принимать кунгасы с горбушей: круглые сутки в три смены работает рыбозавод.

Семейные люди не посещают столовку, а идут ужинать домой, благо от рыбацкого поселка до пристани каких-нибудь сто шагов.

Валерий Дробот, с которым я успел за эти несколько дней подружиться, приглашает меня к себе:

— Пошли, дружище, не пожалеешь! Заодно познакомишься с моей Ритой. — И доверительно прибавляет: — Попроси ее, чтобы рассказала о себе подробней. Удивительная, знаешь, судьба у моей цыганочки,

— Разве твоя жена цыганка?

— Настоящая, из табора!

— Откуда же ты ее привез?

— Рита лучше тебе расскажет. — И возвращается к прерванному на пристани разговору. — Хотя и величают нас в конторе по-скучному: «приемщики плавсредств», — не слушай ты тех чиновников. Мы — советские курибаны! А где еще, скажи мне, есть у нас курибаны? Ни на Черном, ни на Азовском, ни на Каспийском морях нет курибанов. Я знаю, я там бывал. Редкая наша профессия — тихоокеанская.

...Рита Тарасовна встречает нас около дома. Невысокая красивая брюнетка с большими черными глазами и с толстой косой, уложенной вокруг головы, ласково улыбается мужу.

— Куда-то Натка наша девалась? — спрашивает она. — Прихожу из лаборатории, а ее нет дома...

— Где-нибудь у соседей, — говорит Валерий. — Рита, я не один...

— Господи, как будто я не вижу, — все с той же улыбкой говорит она и протягивает мне тонкую смуглую руку. — Заходите, я сейчас.

Вскоре она возвращается с дочерью. Натка, девочка лет пяти, поразительно похожа на мать. Завидев Валерия, она кидается к нему, повисает у него на шее. И Валерий, весело подхватив ее, поднимает и кружится по комнате.

— Ты где ж была, Натка?

— У деда Тараса.

— Ну, тогда порядок!

— Дед обещал покатать меня на исабунэ. Далеко-далеко обещал покатать, к самому неводу.

— К самому неводу на исабунэ, пожалуй, не доберетесь. Нынче море неспокойно.

— Ну, раз дед обещал...

— По-моему, наш дед Тарас не ахти какой моряк, чтобы я разрешила ему катать тебя на исабунэ, — говорит Рита Тарасовна. — Вот если бы верхом на лошади, тогда — пожалуйста. Тут наш дедушка — лихач...

— Новое дело, — возражает Натка, — по океану да на лошади! — И нахмурилась, надула губки, видимо, обиделась за своего деда Тараса.

После ужина Валерий ушел на пристань, пообещав вернуться через час-другой.

— Это он только говорит «через час-другой», — обиженно замечает Рита Тарасовна. — Вернется ночью, вот увидите.

— Ничего не поделаешь, горячая пора — рыба идет... —

— Разве я не понимаю!

Она убирает со стола посуду, застилает его плюшевой скатертью. Ставит кувшин с лиловыми бессмертниками.

— Мне ваш Валерий говорил, что вы цыганка из табора...

— Он уже успел рассказать! — смущенно говорит она. — Так это ж давно было...