Магазин работает до наступления тьмы

— Да как можно, на кой вы нам сдались? Скоро выпустим. — Матильда посмотрела на настенные часы. — А пока — рассказывайте.

Посетитель опустил голову, дернул носом и снова начал:

— Ножкин я. Виктор Павлович. А Анита Ножкина — это, получается, сводная сестра моего прадеда.

Матильда приподняла стянутую болячкой левую бровь.

— Ну как же, Анита Ножкина! — Посетитель вытащил из-за пазухи бумажник и принялся трясти какими-то фотографиями. Поскольку так на них ничего нельзя было разобрать, Матильда поймала его за руку и заставила положить фотографии на прилавок.

А Славик тем временем незаметно включил на телефоне запись и опустил его обратно в карман. Видео никак не снимешь, так пусть хоть звук будет.

— Анна Ножкина-Войцеховская! — Посетитель был искренне возмущен их дремучестью, словно речь шла как минимум о какой-нибудь императрице. — Дама из кладовки! Убийственное воображение! Потусторонний любовник! Танцующий медиум!

Фотографии оказались кабинетными портретами одной и той же томной женщины, которая позировала то в нарядных платьях, то в псевдогреческих драпировках, то в образе цыганки с лентами и бубном. Даже сквозь пелену затертой сепии она казалась необыкновенно соблазнительной: чистые, округлые линии плеч и подбородка, крупная грудь, пухлые приоткрытые губы. И влажные черносливовые глаза, глядевшие из-под приопущенных век так, что до сих пор чувствовалась в этом взгляде властная самочья тяжесть, а в голове всплывало старинное слово «сладострастие».

— Ножкина Анита. — В голосе посетителя проскользнула надрывная нежность. — Танцовщица она была, так и писали на афишах: босоножка Ножкина. И актриса, не то чтоб известная. Это она потом прогремела… Да неужели вы правда не слышали?

— Вы рассказывайте, рассказывайте, — подбодрила его Матильда и слегка нахмурилась, словно прислушиваясь к чему-то, плохо пока различимому.

И Ножкин, Виктор Павлович, начал рассказывать.

***

Таинственная Анита, как называли ее в пожелтевших газетных вырезках, была легендой и отдушиной для нескольких поколений вполне заурядного семейства Ножкиных. О роковых событиях, связанных с ней, и о ее необычайной красоте, которая, по всеобщему убеждению, и привела к этим событиям, рассказывали друзьям за рюмкой и однокурсникам во время студенческих вечеринок. Имя Аниты витало над семейными торжествами, байдарочными походами и корпоративными пьянками. Всюду, где появлялись скромные и непритязательные Ножкины, рано или поздно возникала призрачная фигура Аниты в псевдогреческих драпировках, словно сотканная из эктоплазмы, которую они, как верные медиумы, незаметно выпускали изо рта и ноздрей. Некоторые занимались и сбором материальных свидетельств — к примеру, дед Виктора Павловича, который хранил фотографии и вырезки в специальном альбоме и страшно радовался, когда удавалось найти что-нибудь новое у продавцов старины.

Маленький Витя был влюблен в псевдогреческие драпировки, черносливовые глаза Аниты и весь альбом в целом. Бабушка не разрешала ему рассматривать фотографии в постели и регулярно грозилась выбросить «эту вертихвостку», а деду с внуком дать брому.