Елизавета Федоровна

Елизавета Фёдоровна отдавала себе полный отчёт в том, что происходит вокруг. «Всё идёт от худшего к худшему, — писала она брату, — и не надо строить иллюзий, что через несколько месяцев наступят лучшие дни. Мы живём во времена революции. Как всё обернётся — не знает никто, потому что правительство слишком слабое, кажется, его нет вовсе. Физически мы себя чувствуем очень хорошо, у нас крепкие нервы, мы не думаем переезжать. Ничто не может заставить меня покинуть это место. Конечно, если случится самое худшее, я всегда смогу отправить детей Павла туда, где безопасно. Но сама я или буду жить или умру здесь. Я как будто вросла в это место, и мне не страшно. Я вполне спокойна и счастлива, да, счастлива сознавать, что мой дорогой находится близко к Богу и что он не переживает это ужасное время». Своих намерений она не оставила и когда закрыли Кремль, введя пропускную систему, и когда Николаевский дворец заполнили солдаты охраны, способные в любой момент направить штыки на жильцов, и когда на улицах начали раздаваться одиночные выстрелы. Со всей серьёзностью, заботясь прежде всего о племянниках, Великая княгиня вместе с генералом Леймингом рассматривала возможности укрыться в кремлёвских подземельях или покинуть крепость через тайные ходы. О собственной безопасности не тревожилась. В том же письме Эрнсту есть и такие строки: «Наша жизнь готовит нас к следующей, и мы должны быть готовы так, как только наши слабые души могут, — чтобы идти в наше Настоящее жилище».

Однажды вечером неожиданно для всех Елизавета Фёдоровна отправилась в свой ближайший госпиталь — требовалось её участие в срочной операции. Отказавшись от кареты, чтобы не привлекать к себе внимания, она пешком покинула Кремль и сопровождаемая только Леймингом погрузилась в темноту московских улиц. Прошло довольно много времени, но она не возвращалась. Оставшиеся дома дети не знали, что и подумать. При всеобщем озлоблении в городе с представительницей правящей Династии могло случиться всё что угодно, к тому же на ночных улицах вовсю орудовали бандиты и мародёры. Наконец Великая княгиня вернулась, и возбуждённая племянница, забыв обо всех нормах, принялась её отчитывать за безрассудство, за неоправданный риск, за чрезмерную привязанность к раненым. Тётя молчала, но когда Мария добавила, что дядя Сергей не одобрил бы такого поступка, она заплакала. Как объяснить девочке-подростку то одиночество и отчаяние, что переполняли душу и отступали только в заботах о других, ту отзывчивость к чужому горю, что всегда жила в сердце и сейчас требовала большой активности? Тем не менее доводы о взгляде супруга оказались убедительными. Посещать госпиталь Елизавета Фёдоровна стало только в светлое время суток.