Новый мир. Книга 3: Пробуждение

— Нисколько не сомневаюсь, — отмахнувшись от экрана, кивнул я.

— В твоем голосе я по-прежнему слышу недоверие.

Митчелл внимательно поглядела на меня сквозь очки на носу. Ее внимательный, цепкий, деланно-участливый взгляд должен был располагать пациентов к откровениям. Но на меня он действовал сейчас иначе. Я чувствовал, что за голубыми глазами психолога скрыты рентгеновские аппараты, сканирующие мой мозг.

Ее никто бы не обвинил в бестактности или невнимательности. Каждое ее слово было преисполнено профессионализма, спокойствия и терпения. И все-таки я чувствовал, что она тоже оттуда. А значит, относится к нам так же, как и они. Как и для Чхона, я для нее не человек — а номер. Переживания и страдания искалеченной войной души — не более чем дефект механизма, который необходимо диагностировать и внести о нем запись в технический паспорт. И деланное добродушие меня не обманет.

Я тяжело вздохнул, и тут же выдал:

— Кэтрин, если ты действительно знаешь так много, как пытаешься показать, то любые наши с тобой «доверительные» беседы будут не более чем лицемерием. Потому что человек, знающий так много, не пришел бы сюда по поручению тех, кто вас послал, если бы только не одобрял их действий. К человеку же, способному эти действия оправдать, у меня не может быть ни малейшего доверия!

— Ты по-прежнему радуешь меня своей честностью и открытостью.

— Кэтрин, ты работаешь на этих людей, и они получат полный отчет о нашей беседе. Я понимаю это. И поэтому дальнейший разговор, по-моему, лишен какого-либо смысла.

— Кто же, по-твоему, «эти люди»? — искренне удивилась она. — Ты же не имеешь в виду правительство Содружества наций, правда?

— Я никогда не работал на правительство.

— Глупости, Димитрис. Да, ты работал в частной компании. Но она все время выполняла правительственные заказы. Твой юридический статус не соответствовал тому, что ты на самом деле делал. Ибо так было нужно исходя из высших общественных интересов. Но передо мной ты можешь не скрывать истины. Она мне известна.

Я пораженно покачал головой. Разговор шел не так, как я ожидал.

— Димитрис, позволь я слегка подтолкну тебя к тому, что ты пытаешься, но не решаешься мне сказать, — решительно взяла она разговор в свои руки. — Ты прошел через войну. На войне ты видел, а иногда и совершал ужасные, с точки зрения цивилизованного человека, поступки. Вопиющим образом противоречащие тем идеалам, в которых ты воспитывался. Ты не в состоянии забыть о них, не можешь их оправдать. И винишь в них себя, а также других причастных к ним людей. И не только врагов, но и тех, кто воевал на твоей стороне. Вот — та самая «страшная правда», которую ты не решаешься мне выдать. Вот видишь, я сделала это за тебя. И я, как видишь, совершенно спокойна и не удивлена. Может быть, тебя также успокоит, если ты узнаешь, что десятки ветеранов, с которыми я беседовала прежде, испытывали схожие чувства? Это — абсолютно нормально.