Страсти и скорби Жозефины Богарне

Он взял один из бинтов, принесенных Агат, и окунул его в таз с водой, от которой шел пар.

— Не могла бы ваша девушка принести соли?

— Ее зовут Агат. Попросите сами.

Бонапарт сердито посмотрел на меня.

— Мы что, так и проведем остаток жизни бранясь?

— Видимо, да! — Я кивнула Агат. — Не принесешь ли соли? И коньяка.

Бонапарт промыл рану, затем, скрипя зубами, сшил ее края двумя стежками прочной шелковой нити и наложил бинты. Я уговорила его лечь, подложив под забинтованную ногу подушку.

— Теперь ступайте, — сказала я Агат и Гонтье, которые стояли в изножье кровати, топча цветы. — И возьмите с собой Фортюне.

— Разбудите меня в шесть, — обратился Бонапарт к Агат.

— Это всего через четыре часа! — заметила я.

— Я и так потерял уже слишком много времени.

Агат и Гонтье ушли, унося с собой фонари и все еще рычащего пса.

При свете единственной свечи я разлила по бокалам коньяк и дала один Бонапарту. Он поднял руку, отказываясь.

— Завтра мне понадобится ясная голова, — сказал он.

Я села на кровать, отпила коньяку и вздохнула. Я хотела, чтобы у моих детей был отец, хотела обрести защитника, но теперь все только усложнилось.

— Спрашиваете себя, правильно ли поступили?

— Вы так и будете читать мои мысли? — раздраженно ответила я вопросом на вопрос и сразу ощутила неловкость. — Простите, — сказала я, — но наш первый брачный вечер не назовешь романтическим.

Я почувствовала, что к глазам подступили вдруг слезы. Можно ли вернуться в прошлое и исправить ошибку?

Бонапарт потянул к себе подушку.

— Позвольте. — Я поставила бокал и поправила подушку у него за спиной.

Он положил ладонь мне на запястье:

— Я вам не сказал одну вещь.

— Пожалуйста, не надо. — Было слишком поздно для признаний, и я вырвала у него свою руку.

— Гадалка предсказала мне, что вдова будет моим ангелом, моей счастливой звездой.

В этот момент невозможно было не вспомнить и о сделанном мне предсказании: «Ты будешь королевой». Я невольно улыбнулась.

— Вы смеетесь? — удивился Бонапарт.

— Я не ангел, — сказала я и легла рядом с ним.

— Вы считаете, что женщины, которую я люблю, не существует. Вы не верите в Жозефину.

Он так пристально смотрел на меня своими серыми глазами, что мне стало не по себе, и я отвернулась.

— Но верите ли вы в меня? — спросил Бонапарт.

Я глядела на его профиль в свете свечи. Было видно, что он взволнован. Что же так задело его? Я знала, это не даст ему покоя.

— Вам холодно? — Он натянул на меня одеяло.

— Да, — сказала я и прижала его руку к своей груди.

Мне показалось, он не знает, что делать, да и сама пребывала в растерянности. Не стоит ли задуть свечу? Снять ночную рубашку? Сейчас я особенно ясно ощущала свой возраст и его молодость.