Польско-литовская интервенция в России и русское общество

О роли, которая отводилась этим людям в осуществлении королевских планов, говорит уже тот факт, что именно один из них, Федор Андронов, был отправлен с королевскими инструкциями в Москву за несколько дней до отъезда туда А. Госевского. Хотя М. Г. Салтыков отзывался о нем с презрением как о «простом» человеке («отец его в Погорелом городище торговал лаптями»[951]), этот уроженец Погорелого городища был в действительности богатым купцом, который вел крупные дела и породнился с рядом московских гостей; при Борисе Годунове его взяли в гостиную сотню[952]. Видимо, тогда он узнал, какие возможности для обогащения может принести обладание постами в государственном аппарате, и затем постарался воспользоваться теми возможностями для административной карьеры, которые открылись перед ним в бурные годы Смуты. При Лжедмитрии II он сумел возглавить Приказ Большого Прихода, ведавший сбором основных государственных доходов в царскую казну[953]. С первым бегством Самозванца в Калугу он этот пост утратил и рассчитывал вернуться к управлению русскими финансами с помощью Сигизмунда III.

Ф. Андронов прибыл в Москву за несколько дней до заключения августовского договора и после подписания соглашения направил литовскому канцлеру Льву Сапеге письмо с советами, как следует действовать в сложившейся ситуации. Он признавал, что при настроениях населения Москвы («мало их, кто бы бунтовщиком не был») можно было заключить только такой договор, какой заключил гетман. Однако к этому документу не следует относиться серьезно, его подписание следует использовать для организации в Москве перемен, благоприятных лишь для королевских планов.

Польские войска, по его мнению, следовало удержать под Москвой, к ним русские «слуги его королевской милости» должны присоединить организованную ими военную силу — «колко тысяч стрелцов и казаков» «для бунтовства», т. е. подавления возможных беспорядков. Следовало бы также принять меры для устранения из Москвы всех тех «бунтовщиков», которые могли бы оказать противодействие осуществлению королевских планов, прежде всего наиболее ревностных сторонников царя Василия («которые туто были при Шуйском и болши броили, нежели сам Шуйский»). Особенно важным делом он считал смену руководства в приказах, чтобы там сидели люди, «которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы». Все эти перемены создали бы благоприятные условия для прибытия в Москву Сигизмунда III[954]. Возможно, приложением к этому письму служил опубликованный недавно И. О. Тюменцевым список наиболее ревностных сторонников Василия Шуйского из числа членов Боярской думы, высших чинов «государева двора» и дьяков, сидевших в приказах, «Московского государства ушники, которые Московское государство в разоренье и в смуту привели при князи Василье Шуйском»[955]. С этими же планами «чистки» связан, вероятно, и сохранившийся в одной из книг Литовской Метрики список из 39 смоленских помещиков («Imiona dzieci boiarskich, który z ks. Wasilem i z Michałem w radzie byli»[956]. Общий смысл советов очевиден: осуществление королевских планов в них тесно связывалось с возвышением того круга бывших сторонников Лжедмитрия II, к которому принадлежал сам Ф. Андронов.