Огневица

Марий почувствовал, как под ребрами с левой стороны заныло, глухо и тяжело. Он знал, что эта боль его не отпустит – возможно, уже никогда. С каждой новой потерянной жизнью она становилась лишь сильнее.

Вдруг его спину что-то обожгло. Распаленный дейвас не сразу понял, что его меч указывает на присутствие навия. Клинок лег в руку раньше, чем Марий успел осознать предупреждение – прием, затвержденный до того, что врезался в кости и кровь.

– Убери ш-ш-шелезку, огневик, – раздался шипящий голос откуда-то снизу. Дейвас посмотрел на землю, и его взгляд столкнулся с другим – ярко-желтым, сияющим в темноте как два крошечных уголька, которые кто-то прикрепил к мохнатому лицу.

Домовой.

Дейвас устало выдохнул и закинул меч обратно в ножны. Домовые несли опасность только если были одичалыми, но этот, в белой рубахе, подпоясанной красным шнурком, таким явно не был. Домовые стояли особняком между живниками и навьими тварями. Хоть ими и становились души умерших членов семьи, но они заботились о своей родне, а не стремились ей навредить.

– Сгорела твоя изба, домовик. Придется тебе другое место искать.

– Новую отстроят, – махнул лапкой обездоленный, и дейвас удивленно глянул на нечистика. – Не в бревнах дело. Вот, держи. Я бы и сам мог отдать, но люди сейчас злые – того и гляди, изловят да в тот же огонь и кинут.

Марий ошарашено опустился на одно колено, принимая из рук домового завернутого в расшитое одеяльце младенца. Ребенок сладко посапывал, ничуть не потревоженный ни пожаром, ни держащим его духом. Домовой передал дитя дейвасу и помедлил, заглядывая в розовощекое личико. Потом протянул когтистую лапу и коснулся пухлой щечки. Марий снова дернулся к мечу, но домовой только погладил ребенка, так невесомо, что у крохи даже дыхание не сбилось. Нечистик тяжело вздохнул и отодвинулся в тень, сливаясь с нею так, что на виду остались только потускневшие глаза.