Цвет тишины

Киану улыбался, когда смотрел на Тахти. Потом он перевел взгляд на свои руки, и улыбка погасла.

– Она не должна была приезжать в тот день. Я точно не знаю. Она вызвала скорую, и я очнулся уже в больнице.

– А родители?

Было видно, как тяжело он дышал, как дрожали его руки.

– Отец запретил мне возвращаться домой, – его голос прозвучал рвано, хрупко. Он посмотрел на Тахти. – Я один.

Он улыбался. Сколько нужно сил, чтобы улыбнуться? Как вообще можно эти силы найти?

– Вы совсем не общаетесь?

– Нет, – Он кивнул в сторону коробки с печеньем. – Но Лола иногда присылает мне что-нибудь сладкое.

Тахти и не представлял, что за этими сладостями стоит столько горечи. Столько боли. Можно ли ему как-то утешить Киану? Что-то сделать? Что-то сказать? Что сказать? Какое утешение ему сейчас нужно?

– Чем я могу тебе помочь? – спросил он.

Киану сжал руки так сильно, что побелели суставы. На нижнем веке собрались слезы, и он смотрел наверх, на люстру. Он все еще улыбался.

– Все в порядке. Теперь все в порядке. Тео очень помог мне тогда, и, – он пожал плечами все с той же улыбкой через слезы, – все как-то продолжается. Жизнь продолжается. Я обязан жизнью многим людям. Лоле, Тео, Сати и Серому, Рильке. И еще многим и многим.

Тахти взял в руки пачку сигарет и притворился, что читает что-то на этикетке, пока Киану сморгнул слезы и растер ладонями лицо. Киану взял себя в руки, и когда Тахти снова посмотрел на него, от слез остались только призраки в уголках глаз.

– Слушай, прости, если лезу не в свое дело, – сказал Тахти, – но я много раз уже слышал это имя. Кто такой Тео?

– Тео, – взгляд Киану стал мягче, теплее. – Он теперь уже друг, наверное, так будет правильно сказать. – Он с шумом втянул воздух, медленно выдохнул. – Тео вытащил тогда меня с того света. Он… он хирург в госпитале, куда меня привезли на скорой.

– Вы так и общаетесь с тех пор?

– Да, как-то само собой получилось. Сначала он просто заходил в палату с осмотром, время от времени. Задавал вопросы. Но знаешь, не про опасные вещи, а про всякую обычную ерунду. Про еду, про музыку, знаешь, про простые вещи. А потом – мне с ним оказалось говорить легче, чем с психиатрами. – Киану делал паузы после каждого предложения, подбирал слова, взвешивал каждое с тщательностью фармацевта. – Я рассказал ему все, и он все равно остался. И потом, когда меня выписали, и до сих пор. Он поддержал меня, когда я сказал, что хочу поступать в медицинский. Он помог мне уже столько раз, столько раз. И продолжает помогать.

– Я так рад за тебя. И я рад, что ты с нами. – Тахти улыбнулся глазами. – Я не знал, что вы знакомы с Рильке.

– Мы учились в одном интернате. Я там прожил всего год перед выпуском, но он жил там чуть ли не всю жизнь. Старожил, короче. Многому научил меня. Он, Сати, Серый. Меня вообще там по-доброму приняли, я не ожидал.

– Четвертый брат, – Тахти вдруг совместил в голове кусочки паззла, – Рильке – четвертый брат?

Киану помолчал, потом сообразил, что имеет в виду Тахти, и кивнул.