Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)
- Автор: Голубков Дмитрий Николаевич
- Год: 1981
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Жанр: Историческая проза
Электронная книга - «Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)». Краткое содержание книги:
Огромное золотое колесо катилось но волжским холмам и откосам. Катилось медленно — и стремительно. И не было его жаль — сама грусть была здесь бодра и прозрачна, как ясный сентябрьский утренник.
Славно работалось нынешней осенью и зимой. "Европеец" Киреевского пошел успешно. Статья Ивана в первом нумере была, пожалуй, чересчур умна, отзывалась вкусом метафизической учености, но мысли чисто литературные увлекали воображение. Разбор "Наложницы" во второй книге журнала преисполнил душу Евгения благодарности иверы.
Давние планы большого и сложного романа воскресли в его воображенья; записки о Дельвиге вновь были подняты в светлый кабинет, устроенный во втором этаже в готической башне, из окон которой открывалась даль с плавными оврагами и волнистой каемкой раменья. Стихотворные наброски уступали место наметкам будущих статей; веселая желчь исподволь закипала в душе, и он писал Киреевскому, умеряя разыгравшуюся прыть, что не худо бы задрать журналистов враждебного лагеря, что нечего скромничать — скромность не в цене на Руси, где торжествует наглость невежд к льстецов; он осторожно — боясь обидеть Ивана — советовал другу не приноровляться к публике, а учить ее.
Киреевский отвечал скупыми весточками; сетовал на занятость, на болезнь глав и недуги матери. Посланья его приходили все реже. Настенька дразнила, утверждая, что Иван изменяет ему с другими авторами. Он отшучивался; задетый за живое, объяснял с горячностью, уже всерьез:
— Но ведь у него маменька больна, брат Петр тоже. А журнал? Один бог ведает, как нынче трудно честному литератору! Плетнев пишет: булгаринского "Выжигина" все журналы хвалят! Вообрази: литературщики наши пленены похожденьями пройдохи и всячески рекомендуют их публике! Оно и нравственно, и безопасно…
— Но это такой вздор, милый мой.
— Разумеется, вздор. Но каково: даже Полевой нынче хулит не Булгарина, а нас! Честит аристократами, чистоплюями… Но если одни мы нынче и отстаиваем честь нашей словесности? Если бедный народ наш ограблен судьбой и обнесен чашей на пиру просвещенья? Да и можно ли отдавать просвещение в руки приказных и шулеров?
Выражение напряженной скуки спорило в лице жены с какою-то недоброй робостью.
— Как портит тебя этот журнализм, — приговаривала она.
Однажды она нешуточно рассердилась, уверяя сквозь слезы, что литературные приятели все далее уводят от нее мужа.
— Ты совсем погрузился в свои мысли, в свой эгоизм! Ты совсем не замечаешь, как я истаиваю от одиночества внутреннего. Только хозяйство, дети, заботы о твоем здоровье. А у тебя одно на уме: "Европеец", Киреевский, споры с Булгариным… Ах, как ничтожно все это!
Он схватил вздрагивающие руки жены, крепко сжал их, покрыл торопливыми поцелуями.
— Ангел мой, не надо, не говори так! Не отлучай меня от моих забот и надежд, от моей деятельности! Я бранил провинцию, я осмеивал ее застой, — но, творец, всемогущий, что может быть страшнее застоя душевного? Мне нужно, мне необходимо предаться журнализму, как… как открытому разговору, со всей живостью вопросов, ответов…
— Вот и отвечает тебе твой Киреевский! — Настасья Львовна зло блеснула заплаканными глазами. — Два месяца, как ты просил его прислать полпуда какао, а он все не шлет! Знает ведь, что в Казани не достать!
Он расхохотался:
— Настенька, прелесть моя, ты совершенное дитя! Как ялюблю тебя за это! — Он порывисто обнял жену — она отстранилась и закусила распухшую губу. — Настенька, но разве такая малость сравнится с одной фразой умницы Ивана о моей поэзии? О том, что стихи мои способны перенести читателя в атмосферу музыкальную, мечтательно просторную… Ну, кто еще — кроме тебя, мой ангел! — умеет понять мою душу, как понимает Киреевский?
— Ну и люби своего Киреевского, — прошептала Настасья Львовна. — Он мил, умен — не чета нам всем. — Ее певучий голос крепнул, обида и тоска звучали в нем. — И не замечай ни страданий, ни преданности моей! А мое мнение такое, что Киреевскому не душа твоя надобна, а твои руки, работа твоя. Он воспользуется тобою — и над тобою же насмеется. Как Полевой над Вяземским.
Он тяжело встал и, опустив голову, молча пошел к дверям.
Она догнала на лестнице, обняла сзади; зашептала, целуя трепещущим ртом, ресницами, слезами:
— Я злая, да? Гадкая, отвратительная, да? Ну скажи, убей, не мучь…
— Ты ударила в мою старинную рану, — тихо ответил он.
Большая церковь была пуста. Кончилась обедня, лишь около чтимой иконы Краковской божьей матери, неведомо как оказавшейся в степном русско-татарском захолустье, теснилась кучка крестьянок. Он обождал, когда они разойдутся, и приблизился к образу. Огонек лампадки таинственно шевелил темное лицо, серебряная риза блистала, как рыцарский доспех.