От Носке до Гитлера

"Нам не нужны миллионы равнодушных людей! Нам Нужны сто тысяч мужей, сто тысяч упрямцев (почему бы Не остаться при прежнем определении и не сказать: выскочек?! — Н.К.), — говорит Гитлер, обращаясь к своим штурмовикам: — Энергия сокрыта, как и все великое, только в меньшинствах. Историю мира творили только меньшинства!" Отсюда логически вытекает, что "нашу борьбу ведут не парламентские большинства, а большинство, представленное силой и волей, несмотря на мертвые цифры". Поэтому национал-социалистическое движение "не должно усматривать своего задания в завоевании все большего количества мандатов в рейхстаге и ландтагах и в создании жадных на свои суточные все новых и новых депутатов". Адольф Гитлер называет далее народ инструментом своей воли и своей целеустремленности и в связи с этим повторяет, что "все, что он (Гитлер) делает — принадлежит истории". Недаром его биограф Шотт называет его "человеком сердца" в отличие от "человека мозга" или, несколько точнее и приемлемее, "лунатическим провидцем" (траумлаллер). Только одному небезызвестному расисту Чемберлену дано было в отличие от всех этих характеристик сказать, что Гитлер "отнюдь не фанатик, ибо фанатик хочет людей заговорить, а Гитлер хочет людей убедить".

Между тем не подлежит никакому сомнению, что оратор Гитлер апеллирует не к разуму, а к чувству, к нервной системе своих слушателей. Он совсем не хочет убедить: он хочет загипнотизировать своих слушателей так, чтобы они стали беспрекословно творить его волю. Вышеприведенную характеристику Чемберлена о том, что Гитлер старается людей убеждать, а не, как фанатик, за собой увлекать, опровергает в качестве присяжного свидетеля никто иной, как сам Гитлер. Методы национал-социалистической пропаганды изложены в книге Гитлера "Моя борьба" с откровенностью и циническим презрением к массе всех талантливых шарлатанов, когда они начинают вскрывать интимные подробности своего ремесла. Посвященные пропаганде главы книги Гитлера дают великолепный материал не только для характеристики национал-социалистического движения, но и "национального барабанщика". Мы имеем здесь перед нами человека, который несомненно великолепно понимает свое ремесло. Важно, говорит он, не написанное, а сказанное слово. Ошибаются те, кто думает, что политические сочинения, проходящие через много рук, могут оказать свое пропагандистское действие. Нет, только тот пропагандист-агитатор, кто становится лицом к лицу с массой, борется с ней, по глазам отдельных своих слушателей определяет, понимают ли они его, следуют ли они за ним. Только такой пропагандист может овладеть массой. Правда, Адольф Гитлер публицист на редкость скверный и нельзя представить себе более мучительно скучного занятия, чем чтение его личных произведений или писаний его ближайших, подражающих гитлеровскому стилю, сотрудников. Но зато, когда Адольф Гитлер стоит перед многотысячной толпой и определяет по составу, что она хочет услышать от него, он умеет увлечь эту толпу за собой, ибо он фактически говорит ей только то, что сказал бы любой из его слушателей, если бы он посмел взобраться на трибуну. Адольф Гитлер обладает искусством вывести за скобку или привести к одному знаменателю мысли и чаяния людей, не умеющих этих своих, часто совершенно подсознательных, мыслей оформить. Содержание длиннейшей речи Гитлера всегда можно передать в нескольких весьма лапидарных строках. Любопытно, что даже теперь, после прихода Гитлера к власти, речи его печатаются в сокращенном тезисообразном изложении. Так они и застревают в мозгу его слушателей: Адольф Гитлер не хочет, чтобы его слушатель удержал в памяти доказательства преподнесенных ему истин, ибо он стремится лишь вбить в голову своим слушателям эти "истины", оставив у них впечатление, что они непреложны, что бы ни говорили противники и скептики. Ведь если слушатель удержит в памяти аргументацию Гитлера, то он может наедине со своими мыслями, в споре с приятелем или, наконец, в дискуссии с противниками критически пересмотреть аргументацию Гитлера и убедиться в ее несостоятельности и никчемности.