Три жизни Тани

Однообразие существования сводило Таню с ума сильнее длительных перебоев с питанием! За две недели пытки жизнью в клетке она перестала надеяться на лёгкую и скорую смерть - её душа накрепко зацепилась за собачье тело, слилась с ним в единое целое, так что на смерть можно было рассчитывать только одну: настоящую, длительную и мучительную. Возможно, сыграло свою роль то, что Таня с первого дня приняла и полюбила собачье тело, или то, что она провела в нём уже много месяцев, сроднившись с каждой шерстинкой. Как бы то ни было, несмотря на все трудности новой жизни душа Тани вовсе не желала расстаться с телом. Идею сознательно уморить себя голодом Таня оставила на самый крайний случай и постановила:

«Жить! Выжить во что бы то ни стало! Моя жизнь менялась так часто и кардинально, что поменяется ещё раз, надо лишь дожить до этого момента».

Приняв это решение, Таня распланировала свои бесконечные дни в заточении. Каждое утро она начинала с физических нагрузок: не менее ста кругов по клетке - пятьдесят в одну сторону, пятьдесят в другую. Затем всё, что позволяла сделать клетка: лечь - сесть - встать и так далее, пока не собьётся дыхание; вытянуться - свернуться, выгнуть спину -прогнуться; сгруппироваться и прыгнуть на тот метр, что позволяли размеры её тюрьмы. Каждый день Таня приводила в порядок свою шкурку, каждый вечер охотилась на шурхов, даже если была сыта. Обнаружив однажды задушенного ею, но не съеденного шурха, Болтер расщедрился на похвалу и лишний кусок мяса.

До одобрения негодяя Тане дела не было - она заполняла свой день списком обязательных дел, чтобы не тронуться умом и выжить. Временами на неё накатывала такая смертная тоска, что простые упражнения утреннего моциона казались невыполнимыми, как чересчур сложная задача. Хотелось лежать сутки напролёт и не двигаться, утопая в жалости к себе. В такие моменты собственные лапы становились неподъёмными пудовыми гирями, морда отказывалась отрываться от пола, но Таня всякий раз поднималась и начинала выхаживать: пятьдесят шагов в одну сторону, пятьдесят в другую. Эти движения были единственным, что она могла делать по собственной воле - и она их делала.